— Ты его не тяни, — посоветовал валяльщик. — Ты в него входи. Как в избу.

Валенок не пустил и в избу. Кто-то сказал: «Светлячок-то! Валенок не знает!» — и засмеялись. Нюта, присев на корточки, перемотала ему портянку по-своему — не бинтом, а одним широким махом, с подворотом, туго, — и сказала:

— Носок вниз тяни. Пяткой — дави. Не тяни, а дави. Ну!

Он надавил. Нога ушла вниз и встала, и валенок обнял её всю — от ступни до колена, плотно, тепло, сухо, — и стёртая пятка вдруг перестала гореть.

Илья встал. Шагнул.

Валенки не гнулись. Он шёл, как на ходулях, не сгибая щиколоток, и его заносило вбок. Какой-то мальчишка пошёл рядом, передразнивая, — прямой, деревянный, с растопыренными руками. Валяльщик, отсмеявшись, сказал:

— Ничего. Разносит. День — и не снимешь.

— Это-то и страшно, — сказал Илья.

Засмеялись опять, и он вдруг тоже засмеялся — впервые, кажется, с Самсоновых: сорокашестилетний инженер-сметчик дорожного ремонтно-строительного управления, с бляхой на груди и номером на руке, который не умеет надеть валенок.

Ухватов не смеялся. Ухватов смотрел мимо него, через ряд, на угол площади.

Там стоял трактир «Ярмарочный», у коновязи топтались кони под добрыми сёдлами, а на крыльце, в распахнутой шубе поверх джинсового жилета, стоял Ефрем Лукич Курочкин. Мягкий. Белый. Он смотрел на Илью.

Встретив его взгляд, Курочкин улыбнулся, снял шапку и поклонился — неглубоко, как кланяются знакомому через улицу, когда подходить незачем. Надел шапку и ушёл в трактир, не оглядываясь.

— Курица, — сказал Ухватов. — Тут как тут.

— Сомов, — сказал Илья. — Жена, сестра, трактир.

Ухватов посмотрел на коней у коновязи. Сосчитал — Илья видел, как он считает, шевеля усами. Ничего не сказал.

Нога в тепле перестала болеть, и от этого, от тепла и от смеха, который ещё не ушёл из горла, было особенно противно. Будто его поймали на том, что он смеялся.

***

К вечеру они обошли всю ярмарку, оба трактира и пристань. Мальчика не видел никто. Калиток не крали ни у кого. Курочкиных коней у коновязи к сумеркам уже не было.

Ухватов ушёл на станцию — давать телеграмму Смотрительнице. Илья сказал: «Пиши: идём по следу. Больше ничего». Ухватов поглядел на него и ушёл. Что он напишет на самом деле, Илья не знал.

А Илья пошёл в церковь. Сам не знал зачем. Может быть, потому, что больше идти было некуда.

Внутри горели свечи — немного, — пахло воском и холодным камнем, и в первую секунду Илья не понял, что не так со стенами.

Стены шуршали. От пола до самого свода, плотно, рядами, как чешуя, висели медные бирки — каждая на своём гвоздике, на своём шнурке. Тысячи. Почти чёрные внизу и чем выше, тем светлее, а под сводом — яркие, как новые пятаки. Сквозняк от двери трогал их, и они шевелились все разом.