— Считаешь.

— Считаю.

— Чего на этот раз?

— Гусей, — сказал Илья.

Ухватов сплюнул на колею и пошёл дальше.

***

След они потеряли вчера, у Мокрого лога, окончательно.

Пять подкованных лошадей прошли по гари туда и обратно, и потом ещё раз туда, и ещё раз, широкими петлями, как ходит хорошая собака, — Илья видел в этом руку, и рука была не Сыча. Где-то в этих петлях был и маленький подшитый валенок, который ставился косо и чертил носком. Илья ползал по гари до темноты на коленях, в своих белых, теперь уже пегих валенках, и нашёл три отпечатка. Три. Все три носком на юго-восток. Дальше был тракт, разбитый обозами до глины, и на тракте не было ничего.

— Всё, — сказал тогда Ухватов. — Сымать.

— Нет.

— Я не про поиск. Я про коленки твои. Встань. Встань, говорю, на тебя ямщики смотрят.

Илья встал.

Ночью, на постоялом дворе, он сказал себе: «Не искать — считать», — и уснул, не успев разобраться, что это значит. А утром оказалось, что это значит ровно то, что значит. Мальчик шёл не куда попало. Мальчик шёл туда, где в туман звонят. Об этом ему сказали бабы у колодца в Крестах, и бабы назвали одно место — Ближние Мхи. Мальчик не знал карты, но он знал главное: на юг, вдоль рельсов, а потом спросить. Или не спрашивать — услышать. От Липны до Ближних Мхов, если по прямой, через Мшанский уезд, мимо деревень, задами, ночами, было вёрст шестьдесят. По десять за ночь. Меньше — он слабел. По восемь.

Шесть ночей. Семь. Значит, к девятнадцатому, к двадцатому мальчик выйдет к краю Глуши у Ближних Мхов.

И Савва это знал. Савва знал это лучше Ильи, потому что Савва сорок лет выводил людей к своей звоннице. Пятеро конных и лайка не будут ползать на коленях по гари. Пятеро конных поедут вперёд и сядут ждать.

Значит, надо было не догонять. Надо было обгонять.

— Ты мне скажи, — сказал утром Ухватов, выслушав, — ты сам-то в это веришь? Что он на звон идёт? Мальчонка?

— Я верю, что он идёт туда, где хоть что-то знакомое. Рельсы — знакомое. А звон — это ему обещали. — Илья помолчал. — Дети верят, когда им обещают. Даже бабы у колодца.

— Это ты по своей науке?

— По своей.

— А если твоя наука врёт?

— Тогда мы опоздаем ещё больше, чем уже опоздали, — сказал Илья. — Арифметика та же.

Ухватов подумал и пошёл договариваться с обозом.

***

Обоз был рыбный — восемь подвод с солёным судаком в бочках, из-за Опоки, в Мшанск, к базарному дню. Обозники согласились посадить «бюровских» за так, потому что с бляхами на тракте спокойнее, и Илья с Нютой ехали на задней подводе, спиной к бочкам, а Ухватов шёл рядом, держась за грядку, — сидеть он не любил, говорил, что от сидения у него «ноги дуреют».