Савва помолчал.

— Мезенцев был, — сказал он. — Кости сложил. Пьяный, а сложил. Говорит: к Пасхе ходить будешь. Как утка. — Он посмотрел на свои ноги. — В Глушь — не ходок. Это уж я сам знаю, без Мезенцева.

— Знаю.

— Знаешь. Ты всё знаешь. — Савва потянулся к палке, взял её, повертел, поставил обратно. — Нютка в розыск записана. Тётка бумагу прислала, с печатью. Розыскница Мохова Анна Ивановна, жалованье две гривны в месяц. Две гривны. — Он засмеялся, нехорошо, в бороду. — Я за сорок лет столько в месяц не носил. Ни разу. А девка в бляхе — носит. Кормит нас всех теперь. Меня кормит.

— Она хорошая розыскница.

— Она хорошая девка, — сказал Савва. — А розыскница — это ты её сделал.

Илья не ответил.

Савва полез под лавку, пошарил рукой — Буян отодвинулся, — и достал бутыль, мутную, заткнутую тряпкой. Две кружки стояли на столе. Он налил — себе полкружки, Илье полкружки, — и рука у него не дрожала.

— Пей.

Илья выпил. Самогон был свекольный, крепкий, с запахом погреба. Он закашлялся. Савва смотрел, как он кашляет, и не смеялся.

— Ушёл? — спросил Савва.

— Ушёл.

Савва кивнул. Не спросил куда. Не спросил, дошёл ли. Помолчал, глядя в кружку, потом выпил свою — разом, не морщась.

— Ты мне хлеб отнял, — сказал он. — Два раза. С розыском своим. С ленточками. С картой.

— Отнял.

— А я тебе мальчонку отдал.

— Отдал.

— Квиты, — сказал Савва.

Он налил ещё. Взял калитку, разломил пополам, половину протянул Илье через стол. Илья взял. Они ели молча. Калитка была горячая, ефимовка внутри рассыпалась, и Илья вдруг вспомнил ту телегу, в первые дни, Нютину калитку из-под куртки, холодную, — как он разломил её и протянул половину вперёд, через плечо, а Савва посмотрел и взял. Теперь протягивал Савва.

Петька на печи шепнул что-то Глаше. Глаша хихикнула. Дарья за перегородкой цыкнула.

— Шапку бы ты мою взял, — сказал вдруг Савва. — Заячью. Тебе в Глушь ходить, а у тебя на голове — колпак какой-то казённый. Уши отморозишь. Мне она теперь ни к чему.

— Не возьму.

— Чего?

— По шапке тебя узнают, — сказал Илья. — Издали.

Савва посмотрел на него долго, из-под бровей. Потом махнул рукой и отвернулся к печи.

— Дурак ты, Илья, — сказал он. — Мужик, может, и хороший. Да дурак.

Перед уходом Илья постоял в сенях, застёгивая полушубок, и услышал, как Савва в избе сказал — не ему, а куда-то, в печь, или Буяну:

— Ушёл, значит.

И больше ничего.

***

Пасынкова выпустили в воскресенье, через неделю после снега.

Отсидку ему продлевали дважды, «по хворобе». Хвороба значилась в описи как «ломота в ноге и общая слабость, не дозволяющая выхода». Мезенцев, который эту хворобу подписал, сам в неё не верил, и Пасынков не верил, и Илья не верил, и Агния, которая велела подписать, тоже, по всей видимости, не верила. Все знали, а записано было иначе. Как с Опокой.