— Я не обижаюсь. Что случилось?
— Бабку видали.
— Какую бабку?
— Земную. — Нюта понизила голос. — Углежоги видали, с Чёрной Гривы. Вчера на рассвете. Вышла из ельника, по гряде прошла — в одной рубахе, белая, простоволосая, — и опять в ельник. Они ей «эй, бабушка!» — а она и головы не повернула. Думали — Водило бабой оборотилось, не пошли. — Нюта фыркнула, по-дедовски. — Один к нам прибежал, а дед говорит — в бюро скажи, за указ пятак дают. Ну и я с ним. К ночи доехали, на возу у ворот спали.
— А дед?
— Дед с Буяном на Гриву пошёл. И Козыревы пошли. Живая же. Живая — она с прибавкой. — Нюта сказала это просто, как о погоде. — А Ухват меня не берёт.
— Я слышал.
— «Девка в Глуши — к беде», — передразнила Нюта басом, выпятив челюсть. Похоже не было, но челюсть была похожа. — А сам Гриву хуже меня знает.
— Гражданин находка, — сказал Евлампий Савич, подходя с колуном. — Отойди от решётки. А ты, девка, — прочь. Не положено. Находка в отсидке, ей с посторонними нельзя.
— Я не посторонняя! Это мы его нашли!
— Тем более, — сказал Евлампий Савич, и Илья не сразу понял, что это была шутка.
Нюту оттеснили плечом, как телёнка, к арке, под которой как раз появилась Люся с кульком семечек. Люся оглядела Нюту, Евлампия Савича, Илью за решёткой и что-то сложила в уме, быстро, как на счётах.
— Это кто у нас? — спросила она.
— Мохова, — сказал Евлампий Савич. — Савватея внучка. В розыск просится.
— В розыск, — сказала Люся. — Ну-ну. Пойдём, Мохова. Чаю дам. Не кипятись, ты не самовар.
Они ушли под арку, и Илья ещё долго слышал из-под арки быстрый Нютин голос и короткий Люсин: «Ну. Ну. А ты?»
Он отошёл от решётки и сел на нары.
— Бабку ищут, — сказал Колька, который всё слышал. — Земную. Ну, найдут. Тут у них собаки — во. Найдут.
Илья ничего не ответил.
Он думал, сам того не желая, как думал всегда, когда в штабе дежурный говорил «пропала бабушка». «Белая» — седая, за семьдесят. Одна рубаха — ночная, скорее всего: днём в одной рубахе не выходят, если голова в порядке. Не повернула головы на окрик.
Деменция, сказал он про себя. Или сосудистое. Нам без разницы, поведение одно.
Он вспомнил, как звонили на юге прошлой ночью. Двести двадцать ударов. Звонили, выходит, и ей. А она уже сутки ходила по здешнему лесу — и на звон не вышла. Такие на зов вообще не идут, ни на колокол, ни на «бабушка». Это первое, что пишут в любой методичке, и последнее, во что верят родственники.
Так, сказал он себе. Это не твоё дело. Ты пустой. Ты в отсидке. А восьмеро с колокольцем пошли по гряде. По верху. По сухому. И звонят без перерыва, и кричат.