Он перевернул страницу и, не думая, начал чертить. Квадрат. Внутри — точку: Мшанск. Вторую точку, снизу, — Ближние Мхи. Между ними двадцать вёрст. Верста — тысяча шестьдесят семь метров, из школьного задачника про купцов. Масштаб: верста — два сантиметра. Гать. Мосток. Студенец. Южнее — жданка, где ладонь не подошла.
Сетку бы, подумал он. Хоть одну засечку с двух колоколен. Компас бы из кладовой. Компас оценён в гривну, хороший.
Он поймал себя на том, что улыбается, и перестал. Но ненадолго.
***
Ночью опять пришёл туман.
Илья проснулся от того, что в сарае стало сыро и тихо, — сенькина машина уже не трещала, — и что за решёткой не видно столба. Туман стоял прямо в решётке, плотный, белый, как будто его можно было трогать. Пахло мокрым деревом и рекой.
И звонили.
Далеко, за городом, — на юге, решил он, сам не зная почему, — бил колокол. Не так, как той ночью в городе, не раз — и долго ничего. Часто. Неровно. Два удара, пауза, три, ещё два, будто кто-то торопился и сбивался. Сначала Илье показалось, что это его болото, ночь на первое число, и он стоит по колено в воде у кочки. Но он не стоял. Он лежал на нарах, на сене, в портянках, и бирка давила на запястье.
Колька заворочался.
— Опять кого-то зовут, — сказал он сонно, не открывая глаз. — Каждый туман звонят. Я, когда шёл, тоже слышал. Ну и зовут… Мне-то что… — И захрапел снова.
Женщина на дальних нарах не шевельнулась. Илья не знал, спит она или слушает.
Он стал считать удары. Привычка: считать то, что можно посчитать, когда больше ничего нельзя. Сорок два. Пауза. Шестьдесят. Пауза подлиннее. Зима — штабу. Штаб — Зиме. Слышу звон, направление — юг, предположительно Ближние Мхи. Сто четырнадцать.
Звон на заблудших, так это здесь называли. Звонят в туман, чтобы заблудший вышел. Ну да. Чтобы вышел. Сюда, к Евстигнею, к Савве с Буяном, к красной нитке, к описи, к двум гривнам. Звонят, чтобы те, кто сейчас там, в тумане, по колено в воде, — услышали.
Сто восемьдесят.
А кто там сейчас, в тумане? Этот звон не для Кольки — Колька уже вышел. Не для старухи, не для него, Ильи, лежащего на сене с номером на руке. Он для тех, кто ещё там. У кого рация на последней батарее, и за спиной сирена с водокачки. Для того бока.
Почему для того? Звон — он и есть звон: зовут, чтобы вышли сюда. Ничего другого Илья про него не знал. А всё равно казалось, и он не мог понять, откуда это, — разве что от привычки координатора всякий звук на поиске прикидывать: для кого он и кто его услышит.
Двести двадцать.
Звон оборвался — не кончился, а именно оборвался, на середине, как будто тот, кто звонил, услышал что-то, чего Илья услышать не мог.