Ухватов молчал.

— В хорошую семью, — сказал Илья. — Подальше от тумана. До снега. Она сама мне так сказала.

— А тебе чего надо?

Илья не ответил. Это был тот самый вопрос, на который он не ответил ни Агнии, ни себе, ни блокноту, — и вот теперь его задал человек, у которого приказ.

— Мне надо, чтобы он был живой, — сказал он наконец. — И чтобы по нему не стреляли. Остальное — подробности.

— Подробности, — повторил Ухватов. И сплюнул в лапник. — Ну. И как ты его возьмёшь, без подробностей?

— Куплю.

Нюта повернула голову. Ухватов — нет.

— На какие? — спросил он. — У тебя жалованье за месяц вперёд прожито. Я знаю, мне Тюрин книгу показывал.

— Есть у меня кое-что.

— Куртка?

— Куртка ценнее, — сказал Илья. — Это все слыхали.

Ухватов долго смотрел на него. Потом снова перевернулся на брюхо и стал смотреть на избушку.

— Без ружья пойдёшь? — спросил он.

— Без.

— Положат тебя.

— Не положат. Мёртвого не продашь. — Илья подумал. — То есть продашь, но дёшево.

Это была шутка, и никто не засмеялся.

— Не сегодня, — сказал Ухватов. — Курицы нет. Без Курицы они тебе ничего не продадут, они и чихнуть без Курицы не смеют. Утром приедет.

— Откуда знаешь?

— Овсом кормят, — сказал Ухватов. — Овёс кто-то везёт. Не они же. Значит, ждут.

***

Ночь пролежали в ельнике без огня.

Холод был не злой, а внимательный: не кусал, просто садился рядом и не уходил. Нюта лежала между ними под шинелью Ухватова и не спала — Илья слышал по дыханию. Ухватов спал. Или делал вид, но так хорошо, что разницы не было.

Илья думал о том, что у него есть.

У него была бляха. Бирка на руке, номер 4117. Компас. Блокнот, в котором «Вывод:» был не дописан. Зажигалка, которая давала огонь с шестого раза. Беловик карты — чистый, честный, с квадратами, с ленточками, с ручьями, с медведем на обороте, который нарисовал не он. И четвертушка серой бумаги за подкладкой куртки, под левым карманом, пришитая так плохо, что он чувствовал её рёбрами весь этот месяц, на каждом шаге, как камешек в сапоге.

Шестьдесят одна точка. Без подписей. Только номера квадратов и крестики. Жданки — кружок с крестиком. Ручьи — крестик у воды. Старые гати — крестик на линии. Где выходят. За сто восемьдесят лет описей. Сведено, проверено, перепроверено, разнесено по сетке. Лучшая его смета.

Он думал: это просто бумага, двести лет чужой работы, он только свёл. Савва и так знает больше половины этих мест. Курочкин, может быть, не поймёт, что это. Поймёт.

Потом он перестал думать и стал считать. По описям — около двадцати находок на уезд в год, у жданок — больше половины. Каждого второго из них, если знать, где ждать, можно взять раньше честного находочника, раньше розыска с его ленточками. Шесть в год. Семь. Десять лет — семьдесят. На севере, на солеварнях, отработка бессрочна.