***

В избушке было темно и жарко, как в бане. Печь по-чёрному топили с утра, и дым ещё висел под потолком сизым слоем, на уровне глаз, так что сидеть надо было пригнувшись, а стоять — согнувшись. Илья стоял согнувшись. Пахло дымом, овчиной, мокрыми портянками и почему-то вареньем.

Курочкин сидел за дощатым столом, у волокового окна, где было светлее, и пил чай из блюдца. На столе стоял медный чайник, круглый, весь в мелких вмятинах, и банка с вареньем, морошковым. Банка была земная — стеклянная, с винтовой крышкой, с остатками этикетки.

— Илья Андреевич, — сказал Курочкин без всякого удивления. — Голубчик. Садитесь, в ногах правды нет. Демьян, налей гостю.

Сыч налил, не глядя.

Илья сел на лавку напротив. Глаза привыкали к темноте медленно. Сначала проступили нары, в два яруса, с тулупами. Потом — печь, огромная, в полизбы. У печи, на чурбаке, спиной к стене, сидел человек в заячьей шапке. Одно ухо торчком. Сидел, сложив руки на коленях, большие, тёмные, как корни, и смотрел в пол.

Савва не поднял головы.

— Савватей Кузьмич, — сказал Илья.

Савва не ответил.

— Он у нас нынче молчальник, — сказал Курочкин ласково. — С третьего дня. Вы ему не мешайте, голубчик, он думает. Человеку подумать — первое дело. Чаю?

Илья взял кружку обеими руками. Если руки и дрожали, то от горячего.

В дальнем углу, за нарами, висела мешковина на верёвке — занавеска. Илья на неё не смотрел. Он смотрел на Курочкина и знал, где занавеска, так, как знают, где печь, — кожей.

— Вы, я гляжу, без Митрофана Ерофеича, — сказал Курочкин. — Он там, в ельничке, с девочкой? Ничего, пусть полежит. Он у нас человек казённый, ему полежать полезно. — Он отпил из блюдца, подул. — А вы, значит, за отроком.

— За отроком.

— От бюро?

— От себя.

Курочкин поставил блюдце. Посмотрел на Илью с интересом — так, как Пряхин когда-то смотрел на его телефон.

— Это вы, голубчик, правильно сказали, — проговорил он. — Это вы честно. От бюро я бы с вами и разговаривать не стал. Бюро я знаю. Бюро мне ничего не даст, а возьмёт всё. А вы — от себя. От себя — другой разговор. — Он повернулся к углу. — Демьян. Покажи гостю.

Сыч подошёл к занавеске и отдёрнул её.

Мальчик сидел на нижних нарах, поджав ноги. Верёвка шла от его левой щиколотки — поверх обмотки, поверх валенка — к кольцу в стене. Обычное кольцо, железное, кованое, для упряжи. На скуле у мальчика был синяк, свежий, жёлто-лиловый, — и Илья вдруг вспомнил, как Оксана в штабе говорила про другой, старый синяк, и как отводила глаза. Уши оттопыренные. Белобрысый, давно не стриженный, с колтуном на затылке.