Семьдесят человек. Против одного.

Плохая смета, и он это знал, потому что сам её составил: в хорошей смете не бывает строчек, которые нельзя проверить. Эти семьдесят ещё дома. Ходят за клюквой, ссорятся с отчимами, забывают выключить газ. Никто из них не знает, что сметчик тверского ДРСУ сейчас, на лапнике, взвешивает их на одной ладони, а на другой — белобрысую голову на крыльце.

Он вспомнил отца Мелетия в Опоке, варежки без пальцев. «Не тех Он вытаскивает, кого там любят. Тех, кого там забыли». Ну вот, сказал себе Илья. Очень удобно: Никола выводит, Курочкин встречает.

Он не заметил, как начал считать пульс. Восемьдесят восемь.

Перед рассветом Нюта сказала из-под шинели, не поворачиваясь:

— Дядь Илья. Ты ему что продашь?

— Спи.

— Я не сплю.

— Тогда молчи.

Она помолчала.

— Ты ему квадраты продашь, — сказала она. — Да? Свои. Где наши ходят.

Он не ответил. Она не стала спрашивать дальше. Он слышал, как она лежит и не спит, и думал, что она поняла всё — и про квадраты, и, может быть, больше, чем он сам.

***

Курочкин приехал в девятом часу, по углежоговской дороге, в лёгкой бричке на высоких колёсах, с кожаным верхом, — такой в Мшанске не было больше ни у кого, и весь уезд знал, чья. Правил сам. Сзади, на облучке, сидел парень с мешком овса. Ухватов, увидев мешок, ничего не сказал, только посмотрел на Илью коротко, как смотрят на того, кто проспорил.

Курочкин слез, отряхнул полы. Был он в шубе, крытой сукном, и в джинсовой безрукавке поверх, отчего походил на купца, который зачем-то ограбил пионерлагерь. Сыч сказал ему что-то, Курочкин кивнул и, не торопясь, ушёл в избу.

Илья встал.

— Погоди, — сказал Ухватов. — Пусть сядет. Чаю нальют. Человек за чаем добрее. — Подумал. — Этот — нет. Но всё равно погоди.

Илья подождал. Отстегнул от пояса розыскной нож, которым резал ленточки, положил на лапник. Взялся было за бляху — и оставил.

— Бляху не снимай, — сказал Ухватов. — При бляхе не тронут. — Помолчал. — Зимин.

— Что?

— Если через час не выйдешь — я зайду.

— Через два, — сказал Илья.

— Через час.

Нюта поднялась на колени.

— Дядь Илья, — сказала она. — Ты деду скажи… — И замолчала.

— Что сказать?

— Ничего, — сказала Нюта. — Ничего не говори. Он и так знает.

Илья пошёл через вырубку к ямам — не таясь, по открытому, в оранжевой куртке, которая на сером ноябрьском моху была видна, наверное, с Мшанска. Буян вскочил и залаял — не зло, а коротко, вопросительно, — и тут же замолчал, потому что узнал. Тулуп на крыльце поднял ружьё, потом опустил, потом снова поднял.

— Стой, — сказал он.

— Стою, — сказал Илья и остановился. — Ефрем Лукич дома?