— Сыч, — сказал Ухватов.
— Вижу.
— А Курицы нет.
— Нет.
Савву они тоже не видели. Видели только у крыльца лайку — серую, с закрученным хвостом. Лайка лежала, положив морду на лапы, и иногда поднимала голову и смотрела в их сторону. Двести саженей для лайки — не расстояние. Но она не лаяла.
— Буян, — сказала Нюта шёпотом. — Он нас чует.
— Чует, — согласился Ухватов. — А не брешет. Умный.
— Он не умный, — сказала Нюта. — Он свой.
Мальчика вывели под вечер. Один из тулупов — тот, что колол дрова, — открыл дверь и что-то сказал внутрь, и из двери вышел маленький, в чьей-то рубахе навыпуск, без шапки, белобрысый. От его ноги к руке тулупа шла верёвка — не длинная, сажень. Мальчик постоял на крыльце, оглядываясь, — и Илья увидел, что он оглядывается не как пленник, а как поисковик: на лес, на дорогу, на солнце, где оно должно быть, — и прикидывает. Потом тулуп дёрнул верёвку, и мальчик пошёл за угол, хромая на левую ногу.
Илья лежал и смотрел. Он видел эту голову на ориентировке — там, в Кашине, на каждом столбе и на капоте каждой машины: «ПРОПАЛ РЕБЁНОК. Шульгин Артём, 11 лет. Волосы светлые. Был одет: синяя куртка с капюшоном…» Куртки не было. А голова была та.
Найден, подумал он. Жив.
И дальше в отряде слов не было. Дальше начинались подробности.
— Ну, — сказал Ухватов, когда мальчика увели обратно. — Видал?
— Видал.
— Он. Твой?
— Мой.
Ухватов перевернулся на бок, лицом к Илье. Лапник под ним хрустнул.
— Тогда слушай. — Он говорил тихо, без выражения, как диктуют рапорт. — Нас двое и девка, их пятеро. Ружьё одно, у крыльца, ещё, может, в избе. Ночью двое не спят, а к утру и эти спят — трактирные, не ратные. Я захожу от ям. Ты — к коням, отвязываешь, гонишь. Пока ловят — я в избу. Девка — здесь.
— Нет, — сказала Нюта.
— Девка — здесь, — повторил Ухватов, не глядя на неё.
— А дед? — спросила Нюта.
Ухватов не ответил.
— Митрофан Ерофеич, — сказал Илья, — ты в избу зайдёшь. А там темно. Там нары в два яруса, печь по-чёрному и ребёнок на верёвке. И пятеро, которых ты разбудил. И Савватей Кузьмич.
— Савватей мне не помеха.
— Савватей тебе не помеха. А Сыч с кнутом — в темноте, где ребёнок. И ружьё. И твоя трёшка. — Илья помолчал. — Ты стрелять будешь?
Ухватов посмотрел на него.
— Ты ружьё Пасынкова в Глуши слышал. Один выстрел. Помнишь, сколько было хлопот с одним?
— То земляк твой палил. Со страху.
— А ты не со страху?
— Я — по Уставу. — Ухватов сказал это медленно, как будто сам себе. — У них сырец. Сырец держать — каторга. Я — розыск. Я в своём праве.
— В своём, — сказал Илья. — И что дальше? Ты его берёшь. Живого, допустим. Везёшь в бюро. По Уставу. Агнии Фёдоровне. И Агния Фёдоровна его — куда?