— Читаешь? — спросил Савватей Кузьмич.
— Читаю.
— Ну, читай, читай. Это про тебя.
У колодца стояли бабы — четыре, в платках, с вёдрами на коромыслах — и, когда Илья поравнялся с ними, замолчали все разом, как выключенные. Потом одна сказала негромко, но так, что слышала вся улица:
— Гляди-ка. Светлячок.
— Ой, рыжий-то какой.
— С утра, в туман вышел. Это, Савватей Кузьмич, к удаче.
— К удаче, — согласился Савватей Кузьмич. — К моей.
— Пустой небось?
— А ты, Матрёна, не каркай. Пустой, не пустой — это оценщик скажет.
Бабы засмеялись. Илья шёл мимо них в своей оранжевой куртке, мокрый по пояс, с красной ниткой на запястье, и чувствовал себя так, как, должно быть, чувствует себя корова, которую ведут по селу на ярмарку: все смотрят, все оценивают, и всем немного жалко, но жалко не тебя, а того, сколько за тебя дадут.
Ничего, подумал он. Терпи. Телефон.
***
Изба у Моховых стояла третьей от края. Крыльцо в семь ступеней, сени, в сенях пахло квашеной капустой, берёзовым веником и чем-то кислым, хлебным, — квасом, догадался Илья, настоящим, а не из бутылки. В избе было жарко. Половину её занимала печь, белёная, с чёрным зевом, и у печи стояла женщина лет сорока, в тёмном платке, худая, с таким лицом, какое бывает у людей, которые давно привыкли, что ничего хорошего не будет, и не обижаются.
— Дарья, — сказал Савватей Кузьмич, — вот. Живой.
— Вижу, тятя, — сказала Дарья. Посмотрела на Илью, на его штаны, на лужу, которая уже натекала с его сапог на скоблёный пол, и вздохнула. — Сапоги-то сыми. И штаны. Петька, подай деду портки старые.
С полатей свесились две головы — белая и рыжая. Белая принадлежала мальчишке лет девяти, рыжая — девочке поменьше, которая тут же спряталась обратно, а мальчишка остался и смотрел на Илью во все глаза.
— Это находка? — спросил мальчишка.
— Находка, — сказала Нюта. — Слезай, балда, тебе велели портки подать.
Портки были холщовые, широкие, с завязкой вместо пуговицы, и Илья, отвернувшись к стене, натянул их и почувствовал себя мужиком с картины передвижников. Мокрые штаны Дарья забрала и повесила у печи. Потом протянула руку за курткой.
— И эту давай. Высохнет.
— Нет, — сказал Илья. — Спасибо. Куртку я не сниму.
— Мокрая же.
— Она не промокает.
Дарья пожала плечами и не стала спорить. Савватей Кузьмич, разуваясь на лавке, посмотрел на Илью долгим одобрительным взглядом, как смотрят на мужика, который не отдаёт в чужие руки лошадь.
— Правильно, — сказал он. — Своё береги. Мало ли.
Илья достал телефон и включил. Экран засветился, и с полатей опять высунулась рыжая голова. Двадцать девять процентов. Нет сети. Он подошёл к окну — окно было маленькое, со стеклом зеленоватым и неровным, в котором деревня плыла, как в воде, — и поднял телефон повыше. Нет сети. В угол. Нет сети. На крыльцо он выходить не стал. Выключил.