— Как ты… — начал он.
— Выключила телефон, — сказала Варя. — Никому не сказала. Ушла ночью. В метель. На Вязовый мох. — Она посмотрела на щель в двери. — Вот и всё, пап. Больше нечего рассказывать.
— Машина?
— У Сапунова во дворе. Найдут к понедельнику. Ступа найдёт. — Она усмехнулась, криво. — Мама, наверное, уже звонит. Мама ведь не знала, что я тебя искала. Я ей говорила, что на работе.
Он думал: её ищут. С понедельника, а может быть, уже сегодня — Ступа, отряд, мама, полиция, ориентировки с её лицом на каждом столбе от Андреаполя до Пено. Её ищут. Он думал это словами из «Книги утрат», которые знал наизусть, как она его записку, и боялся додумать до конца — в обе стороны.
— Пап, — сказала Варя. — Пойдём домой.
Он не ответил.
— Я не сейчас. Я понимаю, тут у вас отсидка, бирка, вот это всё. Я посижу. Я умею сидеть. Я у тебя в штабе два месяца сидела. — Она смотрела на него. — Но потом пойдём.
Он молчал. Он смотрел на её щёку с белым пятном и думал о Нюте с бляхой, о Савве с палками, о трёх именах под чертой, о заколке в бумажке, о пустом месте для итога. О том, что если сказать ей сейчас, через щель в палец, — Евлампий услышит, а через Евлампия Агния, а через Агнию… Нет. Не поэтому. Он не знал почему.
— Посиди, — сказал он. — Двадцать один день.
Варя кивнула. Не стала спорить. Отвернулась к печке и сидела так долго, и Илья видел, как у неё вздрагивают плечи.
— Варя.
— Нет, я не плачу, — сказала она в печку. — Я в болоте стояла. Там сыро.
Он встал, подошёл и сел рядом с ней на нары. Не обнял — сел. Плечом к плечу. Она подождала, потом наклонилась и упёрлась лбом ему в плечо, в казённую овчину, как в детстве упиралась в дверь, когда не хотела, чтобы видели.
— Ты пахнешь как козёл, пап, — сказала она в овчину.
— Это полушубок. Лета семь тысяч пятьсот девятого.
— Ну конечно. — Она фыркнула. Как кошка. Он вспомнил этот звук — сразу, целиком, как в Глуши вспомнил её голос. — Ну конечно. У тебя всё с датой.
Так они сидели, пока Евлампий не постучал в дверь фонарём.
***
Паровичок пришёл в сумерки. Гудок Илья услышал за полчаса — тонкий, далёкий, с той стороны, где Гончарная слобода, — а ещё через час во дворе заскрипели сани и над крыльцом старого корпуса зажглась лампочка. Одна. Вторая, в журнальной, не горела: Пряхин ушёл домой рано, сказавшись больным, — впервые на памяти мальчишки-писаря. Третья, над воротами, так и не горела с ноября: лампочка перегорела, а новой во всём уезде не нашлось.
Перед тем как идти, Илья сел у окна в розыскной и достал блокнот.
Страница «СВЕЖИЕ». Три строки. Черта, проведённая краем беловика. Пустое место для итога.