(Ишь ты, я рассуждаю как добропорядочный помещик, желающий сохранить добрые отношения со своими пейзанами!)

Глядя на Папушу, мне захотелось поставить памятник женщине. Как она все успевала? Заботиться о раненом старике (хотя и сама едва ходила), готовить еду, ухаживать за конями — это уже немало. В перерывах между занятиями еще что-то стирала, шила. Были бы у нее дети, то успевала бы заботиться и о них, а по прибытии в какой-нибудь город или деревню, побежала бы клянчить денежку, изловить «одичавшую» курочку, погадать на жениха, или отвадить пьянчугу — мужа от «зеленого змия». А если бы попалась, то первой бы перепало именно ей.

Впрочем, я старался хоть чем-нибудь помочь девушке. Исправно таскал хворост, разводил костер, мыл за собой посуду. Мужчины удивленно поднимали брови, но я не обращал внимания — некоторые привычки неистребимы. (Хотя, это касается лишь похода, а дома я прекрасно могу оставить за собой грязные миски и чашки, зная, что Курдула помоет!) А вот господин маг воспринял заботы женщины, как само — собой разумеющееся. Впрочем, маг должен думать о высоком, а не о том, чтобы варить кулеш или штопать штаны.

Старый цыган косился то на меня, то на Папушу, но ничего не спрашивал. Впрочем, даже если бы он и спросил, ответить мне нечего. Ну, помог девушке вылечить многострадальную попу, и что? Хвастаться этим не стану, а уж Папуша — тем более. У нее и так там остались шрамы после укусов диких собак, напавших на нас в Шварцвальде. И почему ее попе всегда достается? Если кто-то считает, что рана на заднице — это смешно, попробуйте сесть на острие ножа. Сядьте, слегка поерзайте. А еще, если кто-то считает, что женщине, получившей глубокую рану филейной части (не считая царапин и порезов на ногах), захочется мужчину, то он дурак. Ну, а кто полагает, что мужчина способен овладеть раненой женщиной, то вам лучше читать не эту книгу, а другую.

У Зарко появился благодарный слушатель. Господин Габриэль, начиная входить в роль странствующего ученого, по вечерам, широко распахнув уши, слушал заливистые байки старого цыгана.

— А вот, баро Габриэль, еще такой случай был. Стоял как-то наш табор на границе баронского леса. А его милость — господин барон, лес тот берег пуще глаз! Говорил — в его лесу только он охотиться право имеет. Он даже грибы и ягоды не разрешал собирать. По всей границе егерей поставил, сам постоянно наезжал, весь табор замучил — не побил ли кто его зайца, не говоря про косулю или кабанчика! А мы, ромалы, народ честный, чужого зайца никогда не возьмем. Но заяц-то границ не ведает, скачет туда-сюда! И поблазнило как-то барону, что ром наш, его косулю в силки поймал. Стрельнул из арбалета, рома убил наповал! Подъехал ближе, а вместо косули заяц сидит. Здоровущий! Но заяц ли, косуля ли, лес-то его. А что нам, бедным ромалам делать? Барон в своем праве, жаловаться некому и некуда. Тело мы в табор снесли, поплакали, да потом схоронили. Барон доволен — мол, теперь все его бояться станут, дичь нетронутая в лесах вечно будет. И вот, поехал он снова лес объезжать, видит — мертвое тело лежит, а на нем заяц сидит. Барон в табор — мол, хороните! Мы в лес, никакого тела, конечно же нет, зайца тоже нет. Барон поругался, да плюнул.