И впрямь. С утра, когда ехали, я видел, что половина окон стали «глухими» — вместо небольших кусочков стекла, получавшихся при разрезании пополам горячего стеклянного шара (да, про донышко чуть не забыл — его отрезали первым), в окна горожан были вставлены крашеные кусочки досок. Решил, что мода такая. Теперь понятно. И кружки трактирщик принес не стеклянные, а глиняные. И это в Ульбурге, столице стеклодувов!

Яник, между тем, продолжал свой грустный рассказ:

— Виноделы теперь вино либо в бочках продают, либо в бутылки глиняные наливают. Стеклянную посуду мало кто может себе позволить. Пытались в империю Лотов продавать — так на границах таможня! Господин Заркаль — ну, старшина стеклодувов, умом тронулся, когда вся посуда назад пришла. Он тогда четыре телеги стекла перебил! А у нас половина города либо стеклодувы, либо те, кто с ними работает. А посуду да оконное стекло не берут, значит, денег нет, и жрать нечего. Вот, стали разбегаться. Ремесленники разбегаются, ярмарок нет, заезжих купцов нет. Худо. Все мои приятели, из «летучего отряда» поразбрелись. Кто в деревню подался, в батраки, кто в армию. Я бы и сам ушел, но куда я своих оглоедов дену? (Яник кивнул на стол, где сидели его малолетние подельники.) Нищенствуем потихоньку, по ночам кое-кого стрижем. Ну, не пропадать же с голоду?

Стало быть, никакого проклятия нет. Даже обидно. Но с другой стороны, можно порадоваться, что я здесь не причем. Да, а с чего я решил, что народ считает, что город проклят из-за смерти какого-то героя? От сказочки, рассказанной девчонкой в трактире? И, отчего мы с магом решили, что памятник, стоящий у ратуши, именно мне?

— Яник, ты мне про Жака ничего не сказал. Как я понял, ты знаешь, где он?

— Знаю, — кивнул парень. — Только, не сердитесь на меня, господин комендант, сказать не могу. Даже вам. Я слово дал! Господин Жак — сволочь, конечно, но предать я его не могу, не имею права. Чем я тогда буду лучше Эдди?

Таких, как этот мальчишка — уважаю. Я помнил, что старшина нищих Жак Оглобля избивал своих малолетних помощников, а одного даже убил. Но кто сказал, что слово нужно держать лишь в отношении хороших людей? Я молча пожал парню руку, кивнул остальным ребятишкам, и ушел. На сегодня у меня оставалось еще одно дело в этом городе.

У дома господина Лабстермана, я постучал в дверь, и, отстранив слугу, попытавшегося задержать меня (здоровый парень, но пузо слабое, удар не держит!) и прошел наверх, где располагалась спальня.

Не надо быть лекарем, чтобы понять, что бывший первый бургомистр бывшего вольного города Ульбурга, герр Лабстерман умирает. Когда я с ним познакомился, пять лет назад, он был тощим, но довольно крепким пожилым человеком. Теперь же, на постели лежал не человек даже, не скелет, а только тень, обтянутая кожей. В затхлой комнатушке было трудно дышать из-за запахов мочи, пота и, какого-то лекарства. Невольно закашлявшись, я уловил еще один запах. Запах скорой смерти.