Меня аж передернуло. Но на Борьку эта песня в исполнении Пивасика оказала самое благотворное действие. Он радостно засмеялся, захлопал в ладошки и спросил:

— А есце песни знаесь?

— Учи уроки, суслик! — не повелся на дешевую провокацию Пивасик, а потом вдруг выдал: — Ты мне нравишься!

— Ты слысал, дядя доктол! — просиял Борька. — Я ему нлавлюсь!

— Тем более! — согласился я. — Значит, выздоравливай побыстрее. Пока он не передумал.

Ответить Борька не успел — открылась дверь, и в палату вошла… Александра Ивановна. За ее спиной маячили довольный Ачиков и встревоженная дежурная.

— Что здесь происходит? — рыкнула Александра Ивановна.

— Сергей Николаевич проведать Борю пришел, — пискнула из-за спины дежурная испуганным голосом.

— Борька — суслик! — с деловым видом сообщил всем Пивасик.

— А это еще что такое⁈ — вызверилась Александра Ивановна, и глаза у нее от увиденного чуть на лоб не полезли. — В палате интенсивной терапии животные! Что вы себе позволяете, Епиходов⁈

— Александра Ивановна, — тихо и спокойно сказал я, — давайте продолжим разговор не здесь. Боре нужен покой.

— Я вижу, какой покой ему нужен! — фыркнула она и с мрачным многообещающим видом процедила: — Жду у себя в кабинете через две минуты!

Развернувшись к дежурной, она рявкнула:

— А вы, Фролова, останетесь без премиальных!

И вышла, хлопнув дверью. Повезло, что в палате интенсивной терапии на дверях специальные амортизаторы.

Ачиков подмигнул мне и радостно выскользнул за ней.

Фролова, имени-отчества которой я не знал, расстроенно шмыгнула носом, бросила на меня обличающий гневный взгляд и выскочила следом.

Мы с Пивасиком остались у Борьки.

Хорошо, что ему было всего пять лет и он не понял, чем это все грозит.

— Так что, Боря, давай-ка выздоравливай, и займемся Пивасиком, — подытожил я. — А мы пойдем. Нам пора.

— Узе? — расстроился малыш. — Есце побудьте!

— Никак нельзя, — вздохнул я, — режим же. Сам понимаешь. Но когда выздоровеешь, ты сможешь сколько угодно дружить с Пивасиком. Так что хорошо кушай и слушайся тетю медсестру. И доктора.

— Я выздоровею! — клятвенно пообещал Борька и восторженно воскликнул: — Веди себя холосо, Пивасик!

А Пивасик важно ответил:

— Бобр — курва! — А потом затянул: — Еду-у-у в Магада-а-ан!

И я поспешил сунуть его побыстрее за пазуху, пока он не наговорил еще чего, и вышел из палаты.

За столом сидела несчастная Фролова и горько плакала. При виде меня она всхлипнула и отвернулась.

— Извините, — покаянно сказал я, — не думал, что так получится. Хотел малыша подбодрить…

— Вы же знаете, что животные запрещены! — со слезой в голосе выпалила она, потом ойкнула и заговорила тише: — Тем более в палате интенсивной терапии!