Ахматова — тяжелая артиллерия, серебряный век, петербургский гранит. Зал отреагировал: одна из девушек у книжного шкафа даже выпрямилась. Объективно, ход был сильнее, чем Пастернак в первом раунде, и Артем это чувствовал, а потому облизнулся и широко улыбнулся в предвкушении победы.

Лев Аронович повернулся ко мне. В комнате стало тихо.

Я помолчал секунду, другую, вспоминая и подбирая.

Час назад мы с Аней шли через двор, и там стоял засыпанный снегом, почти невидимый памятник, который я принял за Тукая. Это оказался не он, но мне отчего-то показалось, что вспомнил я о нем не зря.

Поэтому прочитал Тукая, с чьим творчеством познакомился уже здесь, в Казани. Прочитал спокойно, без надрыва:

— «О, как хорош родной язык, отца и матери язык. Я в мире множество вещей через тебя навек постиг!..»

Заметил, как у Азы Ахметовны дрогнули веки.

— «Сперва на этом языке, качая зыбку, пела мать. А после — бабушка меня старалась сказкою унять…»

Помолчав, я тихо добавил:

— Габдулла Тукай. Ему не исполнилось и двадцати семи, когда он умер.

Последние мои слова пришлись на щелчок фотоаппарата.

Несколько секунд никто не произнес ни слова. Аза Ахметовна смотрела на меня не мигая, и по модулю я понял, что у нее от эмоций перехватило дыхание. Лев Аронович надвинул очки глубже на переносицу. Грачик кивнул и показал мне большой палец. Одна из девушек у книжного шкафа прижала ладонь к груди.

А Артем стоял с таким лицом, будто его ударили, но он еще окончательно не понял, что произошло. Он осознавал, что проиграл, но не мог сформулировать почему, а я мог: он — поэт, живущий в Казани, — процитировал петербургскую поэтессу, а я — врач из глухой марийской деревни — поэта, памятник которому стоит совсем недалеко отсюда.

Лев Аронович прочистил горло.

— Раунд за Сергеем, — сказал он. — Бесспорно. Есть возражения?

Одна из девиц открыла рот, но промолчала, не решившись идти против мнения остальных.

Финальную тему выбрала Оксана, но, как повелось, объявил ее Лев Аронович:

— Тема третья. О том, что внутри. О чем молчат.

Артем сел. Я видел, как у него сжались челюсти, а руки чуть подрагивали. Он собирался рискнуть, и я догадывался чем. Ему нечего было терять, а значит, он прочтет свое. Свою «большую вещь», которую никто не видел.

И он прочел:

— Мы носим тишину, как носят шрамы, под свитерами, чтобы не видать. И каждый вечер, запирая рамы, мы учимся друг друга не спасать.

Эти четыре строчки были отрывком, судя по всему, из середины чего-то длинного. Голос Артема изменился, читал он без позы, почти спокойно, и строчки были… в принципе даже неплохие. Образы работали, ритм держался, слова стояли на местах. Но за ними было пусто. Как дом с красивым фасадом, но без людей внутри.