Мы ушли около одиннадцати. Могли бы чуть раньше, но проводы заняли минут двадцать, потому что в этом доме, как я понял, быстро не отпускали. Кроме того, пришлось раскланяться и распрощаться с каждым из гостей лично.

Прощались в прихожей. Аза Ахметовна расцеловала Анну, потом завернула мне в фольгу кусок свежеиспеченного хлеба и две крупные виноградные грозди, ибо гостей с пустыми руками не отпускают, и легонько пожала мне руку обеими ладонями, не спеша отпускать. Я осторожно высвободился, пока модуль соматической ретроспекции не решил включиться повторно.

— Приводи его, Анечка, — сказала она, после чего посмотрела на меня, приобняла и тихо сказала: — Спасибо, Сережа. Давно у нас не было такого по-настоящему интересного и глубокого человека.

Лев Аронович протянул мне визитку.

— Когда будете в Казани — звоните, Сергей. Мне есть что вам показать. Обещаю вас изрядно удивить.

Мы с Анной вышли на площадку и начали спускаться. За нами вышел Грачик, потоптался на верхней ступеньке, переложил платок из кармана в карман.

— Вы приходите, — тихо сказал он нам вслед и застенчиво улыбнулся. — Я в следующий раз Бабаджаняна сыграю. Вам понравится.

Пролетом ниже я остановился и оглянулся. Маленькая Аза Ахметовна стояла в дверном проеме, и квартира-музей светилась у нее за спиной теплым желтым светом. Запах свежеиспеченного хлеба просочился из ее квартиры, и теперь весь подъезд вкусно благоухал. Грачик и Лев Аронович были рядом с ней на площадке, а Оксана, прислонившись к перилам, навела на нас «Зенит» и щелкнула.

— И не жалко тебе пленку? — крикнула Анна снизу.

— На тебя — нет, — ответила Оксана и, хихикнув, добавила: — На твоего Сережу — посмотрим.

Мы продолжили спускаться, и пока ноги несли меня вниз по широким ступеням, голова была наверху, у двери Азы Ахметовны. Я закрыл глаза на секунду и снова увидел то, что показал мне модуль соматической ретроспекции при рукопожатии: перелом, микроинфаркт, артрит от того, что бесконечно шила, натягивала, грунтовала… А толкнул ее, видимо, муж. Тот самый муж, который «рисовал декорации, как другие пишут стихи — по ночам, в одиночестве и с бутылкой». Юрочка. «Ю. Р.» на эскизах. Покойный муж, гений и абьюзер с тяжелой рукой.

А самое скверное то, о чем она даже не догадывается: рубец на передней стенке левого желудочка. Старый инфаркт, перенесенный на ногах — лет восемь, может, десять назад. Тогда это выглядело как слабость, переутомление, как «само пройдет». И прошло. Почти.

Но только не для сердца, потому что мышца не восстановилась — на ее месте теперь плотная, немая ткань, которая не сокращается. Такой рубец не исчезает, он остается — и с каждым годом делает сердце чуть менее надежным.