— Идти знаешь куда? — спросила она недовольным голосом.

Конечно, я прекрасно знал, где находится мой ученик Борька, но на всякий случай, отыгрывая роль новичка-аспиранта, смущенно помотал головой:

— Нет, не знаю. Подскажите, пожалуйста.

— Сейчас. — Она степенно вытащила из ящика стола еще одну потрепанную тетрадку в коричневой коленкоровой обложке, такое впечатление, что та сохранилась еще со времен девятой пятилетки. Неторопливо поводя пальцем по замусоленным страницам, наконец подняла на меня блеклые глаза и торжественно сказала:

— Сорок восьмой кабинет. Это на втором этаже. Надо дойти до библиотеки, там будут стоять два шкафа. Возле портрета Бехтерева надо повернуть направо. Затем пройти по коридору до лестницы, спуститься вниз, пройти еще по коридору и спуститься в подвал. Через подвал надо выйти наверх по лестнице, потом повернуть налево, и тогда будет такой большой коридор с синими стенами. От входа пятая дверь. Это и будет кабинет профессора Бориса Альбертовича Терновского.

— Понял, — сказал я, ухмыляясь про себя.

Извилистые лабиринты института нейрохирургии были притчей во языцех, хотя, в принципе, все подобные учреждения отличались сложными и донельзя запутанными маршрутами. Помнится, когда-то я был в Институте географии РАН, тоже, пока искал нужную лабораторию, долго и нудно бродил какими-то полуподвалами. Так что для наших научных организаций это нормально. Хорошо, что дорогу я знал прекрасно, потому что запомнить старухины подсказки было решительно невозможно.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил я бдительную сторожиху и легко взбежал по ступенькам.

Прошел по гулкому коридору, где звуки шагов отбивались от древнего, но содержащегося в довольно приличном состоянии паркета. На ходу я поглядывал на стены, обильно увешанные старыми портретами ученых, которые сделали вклад в отечественную нейрохирургию и медицину, и вспоминал годы той жизни, отчего невольно улыбался.

Шел, шел и внезапно остановился, чуть не налетев на стену. И ошеломленно охнул, а затем даже протер глаза. А ведь было от чего: с огромного портрета на меня смотрел… я сам. Мне сделалось как-то не по себе, пока я разглядывал собственное лицо, годы жизни и смерти под рамкой…

Господи, какой кошмар!

Нет ничего страшнее, чем смотреть на свой посмертный портрет. Усилием воли отогнав наваждение, я торопливо прошел мимо. Эта нежданная встреча с прошлым наложила на мое до того лучезарное настроение гнетущий отпечаток.

Дальше была библиотека. Я заглянул через открытую дверь: огромные стеллажи, заполненные старыми книгами, от которых тянуло плесенью и пылью, древней бумагой, канцелярским клеем и надеждами. Все как и положено в добропорядочном научном учреждении. Не заходя внутрь, я свернул через подвал и немного прошел вперед.