— Петух через два дома, — подтвердил я. — Но он ленивый, раньше шести и клюв не раскроет. Кроме того, Пивасик и Валера его отсюда гоняют.

Наиль скептически покосился на ложе, которое просело под его весом до самого пола, вздохнул и лег набок, потянув на себя одеяло.

Я выключил свет, устроился на кровати и минуту слушал тишину. Печка, правда, потрескивала, но это был, пожалуй, единственный звук. За окном, наверное, падал снег, хотя в темноте увидеть это было нельзя.

— Сергей Николаевич, — негромко позвал Наиль, читавший что-то с телефона.

— Что?

— Завтра надо обсудить лицензию на воду. Мне тут Ева Александровна прислала четырнадцать вопросов… Пипец, тут в постскриптуме еще три.

— Семнадцать, значит?

— Ага.

— Ладно. Завтра обсудим.

— И еще, Сергей Николаевич, кое-что. Раскладушка у вас, с вашего позволения, чудовищная.

— Это не моя, а Анатолия. Спи давай, великий юрист, — сказал я, невольно повторив интонацию тети Нины.

Наиль хмыкнул, раскладушка натужно скрипнула, и вскоре дыхание его выровнялось.

А я лежал и поначалу не мог уснуть. В голове, как на раскрученной карусели, крутились Ева, санаторий, лицензия на воду, Тимофей, диссертация, которую во вторник будет смотреть Борис Альбертович, билеты в Москву, реестр обременений, а еще священная роща, смета Япара, рубец на чужом эндометрии, о котором мне знать не полагалось, Ирина и Михайленко с Лысоткиным, наследство и дети, да и что-то давно не было вестей от Лейлы Хусаиновой. Как бы не пропала девчонка почем зря!

Это был так называемый эффект Зейгарник, причем очень наглядный. Блюма Вульфовна Зейгарник, умнейшая женщина, еще в двадцатых годах прошлого века доказала в берлинской лаборатории Курта Левина, что незавершенные задачи запоминаются почти вдвое лучше завершенных. Механизм прост и безжалостен: пока дело не закрыто, мозг держит его в оперативной памяти, не давая разрядиться эмоциональному напряжению. Как двадцать открытых вкладок в браузере, каждая из которых жрет ресурсы процессора, даже если ты на нее не смотришь.

Зейгарник, к слову, прожила выдающуюся и трагическую жизнь: мужа арестовали в тридцать девятом, и он погиб в лагере, она осталась с двумя сыновьями, одному из которых не исполнилось и года, саму ее отстранили от работы в пятидесятом, во время борьбы с космополитизмом. И при всем этом стала основательницей советской патопсихологии, получила премию Курта Левина от Американской психологической ассоциации и дожила до восьмидесяти восьми. Вот уж кто знал толк в незавершенных делах.

Впрочем, для борьбы с эффектом существовал простой прием: выгрузить все из головы на бумагу. Записанный план воспринимается как частичное завершение, и хватка ослабевает.