— Сережа! — не успокаивалась она. — Это же прекрасно!

— Мам…

— Подожди-подожди! — Она вскочила и начала суетиться вокруг меня, поправляя воротник рубашки, хотя он и так лежал нормально. — Сам на свидание собрался, а галстук как попало завязал, смотри, как криво. Дай поправлю. Коля, посмотри, у него галстук криво?

— Галстук прямой, — сказал Николай Семенович, не поднимая глаз.

— Еще и с пустыми руками небось собрался! — всполошилась она. — Ни цветов, ни конфет…

— Ни шампанского, — встрял отец и заржал ахалтекинским конем.

— Мам, да не надо ничего, нам же не по двадцать…

— Все-все-все, — замахала она руками и полезла в шкаф. Достала оттуда банку с вареньем и протянула мне. — Вот, Сережа, возьми, отнеси ей, крыжовенное, называется «Царское», с листьями вишни и мяты, я сама варила. Пять банок закатала, одну ради такого и подарить не жалко. Только скажи — она хорошая?

Николай Семенович, не отрываясь от экрана, негромко хмыкнул.

— Хорошая, мам.

— А кто по профессии?

— Юрист.

— Ой, юрист — это серьезно. Коля, слышал? Юрист!

— Слышал, — сказал Николай Семенович. — Главное, чтобы не прокурор.

— Не слишком молодая? — запереживала Вера Андреевна.

— Нет, мам, не слишком, — ответил я и не особо-то и соврал. В детали о том, что Аня старше меня, вдаваться не стал. — Но вот что точно могу сказать, так это то, что нам с ней нельзя опаздывать. Там уже и пробки начались, а мне Аню еще…

— Аня ее зовут? — всполошилась и одновременно возликовала мама. — Как твою бабушку покойную!

— Да, Анна Александровна. В общем, мне нужно ее забрать и потом непонятно куда еще ехать, поэтому…

— А может, поешь сначала? — перебила она. — У меня солянка со вчера, только разогреть, пельмешки твои любимые? Ну давай, Сереж, пять минут хоть посиди с нами.

— Мам, я в гости еду, а не в горы. Поужинаю там.

— Это когда еще будет. А солянка уже есть. Хотя бы тарелочку…

— Вера, он к женщине идет, а не на голодовку, — буркнул Николай Семенович. — Отпусти парня.

Тут мать наконец заметила сумку, и на следующие три минуты про Аню забыли.

Мед — ой, а настоящий? — настоящий, мам, моркинский. Грузди — ой, солененькие! Яйца — деревенские, да ты что! И так далее, по каждой банке и рыбке отдельная ария. Николай Семенович молчал, но одобрительно цокал языком и улыбался.

От маминого варенья я, в свою очередь, отказываться не стал, забрал его, поцеловал мать в щеку, пожал отцу руку еще раз и пошел на выход.

— Сереж, — окликнула Вера Андреевна, когда я уже обувался. — Ты в Москву-то когда?

— Так завтра утром, говорил же.

— Ой, точно, я с этой твоей Аней про все забыла.