Лев Аронович, обнаружив, что я сижу без дела, развернулся ко мне вместе со стулом.

— Так вы, стало быть, хирург. — Он протер очки. — И что, позвольте спросить, хирург делает в обществе людей, которые не отличают скальпель от мастихина?

— Слушает, Лев Аронович, — ответил я. — Хирург, в сущности, только этим и занимается: слушает, смотрит, а потом уже решает, что резать.

Лев Аронович надел очки и посмотрел на меня поверх стекол. Наверное, так же он глядел на студентов, ответивших не настолько глупо, как он рассчитывал.

— Ну хорошо. А Фешина вы знаете?

— Николая Ивановича?

Я на секунду замешкался, вспоминая, благо было что вспоминать. Белла любила живопись, и в каждом городе, куда приезжали, мы обязательно посещали музеи искусств. Да и я, оказавшись в Серегином теле, решил, что просто обязан погрузиться и каждый день понемногу изучал все, что должен знать человек, проживший в Казани всю жизнь. Поэтому имя художника, в честь которого назвали Казанскую художественную школу, где он преподавал до революции, конечно же, отлично помнил.

— Именно, — ответил Лев Аронович.

— Знаю, — кивнул я. — У него портрет Вари Адоратской — замечательная работа. Я его видел в нашем музее искусств.

— Вот как. Значит, не просто были в музее, а еще и что-то оттуда вынесли? — приятно удивился Лев Аронович.

— Да, но должен признаться, что в музей зашел давно и случайно, — решил я подстелить себе соломки на всякий случай, так как до музея так и не добрался. — Еще студентом. Пошел дождь, и я решил, что лучше посмотрю картины, чем промокну.

Лев Аронович сухо засмеялся, а я заметил, что мужчина в оранжевом шарфе с перекошенным лицом встал с подлокотника дивана и ушел на кухню.

Оксана, не опуская камеру, щелкнула его в этот момент, и он, заметив, нахмурился, но без настоящего раздражения, как человек, привыкший к ее нелепым повадкам.

Грачик тем временем сыграл «Крунк» армянского композитора Комитаса, что в переводе значит «журавль», мелодию, которую, наверное, знает каждый армянин и которую невозможно слушать без того, чтобы горло не сжалось. И не узнать ее я, в чьем окружении были друзья-армяне, просто не мог.

Играл Грачик тихо, почти для себя, но комната постепенно замолчала — даже Лев Аронович, который, по моим подозрениям, мог бы спорить и на собственных похоронах, притих.

Когда последняя нота растаяла, я, помолчав, негромко сказал:

— Грачик, вы на коде замедляете раньше, чем написано — и правильно делаете. Ростропович играл эту вещь строго по нотам, а вы даете ей дышать.

Виолончелист медленно повернулся ко мне. Его массивная монобровь взлетела в изумлении.