— Знакомьтесь, — громко сказала она, вернувшись и взяв меня за локоть. — Мой друг Сергей, хирург. Работает в Морках.

— В Морках? — Худощавый мужчина лет шестидесяти в круглых очках с толстыми стеклами оторвался от разговора и повернулся ко мне. — Это, простите, где?

— Это в Марий Эл, — ответил я. — Население около десяти тысяч, если считать с прилегающими деревнями.

— Боже мой. — Он снял очки и близоруко прищурился. — И что вы, прости господи, забыли в нашей дыре? И каким ветром вас занесло в наш провинциальный городишко?

Я мысленно усмехнулся: эк он завуалированно смешал меня с дерьмом. Мол, для меня даже Казань глушь да провинция, что уж говорить про Морки. Ответы на его риторические вопросы явно не требовались, так что я промолчал, а Аня мягко сказала:

— Лев Аронович, не начинайте.

— Я не начинаю, я спрашиваю, — обиженно фыркнул тот и снисходительно протянул мне руку: — Лев Аронович Гершензон. Искусствовед. Потомственный, к сожалению.

Рукопожатие у него было неожиданно крепким для столь тонких пальцев. Эмпатический модуль выдал настороженность, привычное интеллектуальное превосходство и глубоко затаенное чувство одиночества. Последнее меня удивило, потому что Лев Аронович выглядел скорее титанически самодостаточным.

Тем временем, вытирая лоб платком, к нам подошел мужчина с виолончелью.

— Грачик, — представился он, мягко пожимая мне руку. — Саркисян Грачик. Играю в оркестре. Точнее сказать, играл — сейчас только на полставки, но это, как вы понимаете, длинная и не самая веселая история. — Он помолчал и, понизив голос, спросил: — А вы первый раз у Азы Ахметовны, я смотрю?

— Первый, — ответил я.

— Тогда имейте в виду: она будет кормить. Отказываться бесполезно. Я вот пятнадцать лет отказываюсь и пятнадцать лет ем.

Кое-что вспомнив из рассказов Ани, я уточнил:

— Вы играли в оркестре Александра Николаевича?

— Вы знаете про Александра Николаевича? — приятно удивился Грачик.

— Анна рассказывала, — кивнул я.

Это была полуправда. Анна упоминала отца скупо, всего один раз, остальное я нашел сам: заслуженный деятель искусств Татарстана, тридцать лет за пультом Государственного симфонического, умер прямо после концерта — Седьмая Шостаковича, обширный инфаркт. Анна тогда уже была судьей и на похороны, по ее собственным словам, приехала в черном костюме прямо из зала заседаний. С тех пор, насколько я понимал, она считала юриспруденцию своим бегством от этого мира, а этих людей, отцовский круг, — домом, в который можно было вернуться, когда бегство закончилось.

— Александр Николаевич, — с некоторым трепетом сказал Грачик, — был, пожалуй, единственным дирижером, который не орал на виолончелистов. Остальные, поверьте, все орут.