В столовой уже собрались Василий Фридрихович и Лена. Отец пил кофе, скользя равнодушным взглядом по заголовкам свежей газеты. Лена просматривала какие-то документы, делая пометки карандашом.

Марья Ивановна сервировала стол — хлеб, масло, сыр, яйца, каша. Увидев меня, она вздохнула:

— Доброе утро, Александр Васильевич. Лидия Павловна к завтраку не выйдет. Ещё спит. Совсем ослабела, бедняжка. Может, потом что-то съест, когда лекарь придёт…

Последние слова прозвучали с сомнением.

Василий сжал кулаки под столом. Его лицо снова стало серым, осунувшимся. Он понимал — состояние жены ухудшалось, счёт шёл на дни.

Я сел за стол с неуместно бодрой улыбкой, предвкушая реакцию на сюрприз.

— Доброе утро.

Лена подняла взгляд от документов:

— Доброе, Саша.

Она выглядела уставшей. Снова тёмные круги под глазами, волосы были собраны в небрежный пучок, а не в привычную гладкую причёску.

— Кстати, — добавила она, — чего в итоге хотел от тебя барон Майдель?

Василий резко обернулся:

— Майдель? О чём ты говоришь?

Лена удивлённо посмотрела на отца:

— Разве ты не знал? Вчера ночью к Саше приходил Эдуард фон Майдель. Увёз его к своему отцу.

Василий уставился на меня:

— Ты ездил к Майделям? Ночью?

Я пожал плечами:

— Не счёл нужным беспокоить тебя, отец. Дело было незначительное.

— Незначительное⁈ — Василий повысил голос. — Майдель — барон! Ты дрался с его сыном на дуэли… Что ему было нужно?

Я залпом выпил первую чашку кофе. Марья Ивановна тут же наполнила её снова.

— Барон хотел откупиться от долга жизни своего сына. За десять тысяч рублей.

Лена застыла с документами в руках. Василий смотрел на меня с открытым ртом.

Я продолжил:

— Младший Майдель не справился с магией на ранговом экзамене. Чуть не сжёг себя и всех остальных. Я его спас. А отец Эдуарда счёл допустимым попробовать откупиться деньгами. Дурной тон быть должным недворянину, понимаешь ли.

Василий медленно выдохнул:

— И ты…

— Разумеется, отказался.

Лена вспылила.

— Саша, десять тысяч — это серьёзные деньги! Они бы пригодились! Мы могли бы…

— Спокойно, сестрица, — ответил я. — Мы получили нечто куда более ценное.

Жестом заправского фокусника я извлёк из внутреннего кармана малахитовую шкатулку и поставил на стол. А затем театральным жестом откинул крышку и развернул содержимое к Лене и Василию.

Увидев камень, отец уронил нож. Тот со звоном ударился о тарелку, упал на пол.

Лена застыла, удивлённо вытаращившись на содержимое шкатулки.

На белом бархате лежал изумруд. Крупный, насыщенно-зелёный, переливающийся в утреннем свете. Сейчас он сверкал ещё ярче, а благородная зелень самоцвета завораживала.