Я машинально прокручивала в голове, как убедительно пожалуюсь Гранову, что ничего не вышло: полиция приостановила нам операции по счету. При этой мысли я невольно подмигнула фикусу на своем столе сама не понимая, зачем это сделала при майоре. Наверное, потому что подмигивать человеку в погонах было бы слишком откровенно. Но Тифлисов тут же отреагировал.
— Дарина, ты что, только что подмигнула фикусу? — растеряно развел руками Вадик.— Нет, конечно. Я что, похожа на человека, который может общаться с фикусом?Скажешь тоже, — пожала я плечами, стараясь не показать, как сильно меня пугает, что Тифлисов видит меня насквозь. Особенно в те минуты, когда я сама себя не очень понимаю.
Глава 17. После обеда
После обеда наш офис впал в вежливую форму анабиоза. Телефоны звонили реже, сотрудники передвигались медленнее, а кофе переставал быть решением и становился жестом отчаяния. Утренние задачи к этому времени делились на две категории: те, что удалось закрыть, и те, о которых уже было поздно сожалеть.
Я осталась в кабинете одна и до конца не понимала, сработает ли на банкира версия с арестом счетов.
Сирена ушла обедать, как только стало понятно, что время приезда Гранова неумолимо приближается, и ситуация вот-вот дойдет по уровню опасности к оранжево-красному.
Моя секретарь, конечно, сразу обозначила, что выйдет «буквально на десять минут», потому что врач сказала, что при гастрите нужно полноценное питание, несмотря ни на что. И я даже сделала вид, что верю ей. Но понимала, что увижу Сирену не раньше, чем машина банкира покинет нашу парковку.
Кто бы мог подумать, что когда-нибудь такой большой человек переступит порог моеи скромной приемной. А тут уже дважды за неделю он осчастливил меня своим посещением. И его дражайшая супруга Марина Викторовна теперь состояла со мнои в ежедневной переписке.
Я приоткрыла дверь шире и сделала шаг в приемную ровно в тот момент, когда лифт остановился напротив моих двереи и из него торжественно вышел Борис Эдуардович Гранов. Весь его вид говорил об абсолютном спокойствии и даже лояльности, а темно-синий костюм сообщал, что такой респектабельный мужчина, даже если и случится что-то неприятное, не станет выходить из себя из-за ерунды. Проблема была в том, что я не знала, можно ли считать ерундой то, что у меня отсутствовало не только то, за чем он приехал, но даже какое-нибудь понимание, что именно его интересует, и где это взять.
Гранов улыбался. Это было хуже любого крика. Мне показалось, что так улыбается ястреб, спускаясь на землю за неприметнои серой мышкой. Единственным отличием могло стать только то, что серой мышкои меня еще никто не называл, за исключением меня самой.