Я поднял на него взгляд. Внутри меня что-то дрогнуло, то ли надежда, то ли недоверие.

— Ты обещаешь мне это, падре?

— Клянусь перед Богом, — ответил он и перекрестился. — Ты нужен церкви, сын мой, и будешь нужен ещё не один раз. Но надеюсь, что не в таком качестве, когда нужно устранить кого-то, а наоборот, когда возникнет необходимость повести за собой. Знай, ты всегда останешься желанным гостем в этой обители, даже если меня в ней больше не будет. Все указания о тебе я дам своему преемнику, и не только указания. Для тебя есть ещё одно дело, но вижу, что ты сейчас не настроен на него, что же, я подожду тебя, и скажи: как к тебе отнеслись индейцы ишканхи, когда ты вновь к ним пришёл?

Я помедлил, чувствуя, как его слова оседают в душе тяжёлым, но не чуждым осадком. Падре спрашивал не из простого любопытства, он всегда просчитывал каждый свой шаг, каждое слово. И я знал: то, что я скажу сейчас, будет использовано им в большой игре.

— Я стал их военным вождём, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Падре приподнял бровь, и в его взгляде мелькнул живой, почти хищный интерес.

— Вот как? Очень интересно, и сколько у тебя воинов?

— Триста, — сказал я, помедлив. — Может, чуть больше.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я знал этот взгляд, он появлялся у падре, когда он прикидывал, как можно использовать полученную информацию с наибольшей выгодой для себя.

— Мало, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та самая холодная расчётливость, которую я так хорошо знал. — Тебе нужно собрать под своим началом не меньше пяти тысяч. И тогда… — он сделал паузу, давая мне осознать услышанное, — тогда ты сможешь претендовать на многое.

Я молчал, обдумывая его слова, где-то за стенами монастыря слышался звон колоколов — это начиналась вечерняя служба. Тишина между нами становилась тягучей, как мёд, и я чувствовал, что в этой тишине рождается новое решение, которое изменит мою жизнь. Внутри меня боролись два голоса: один говорил, что я уже сделал достаточно, что я имею право уйти в сельву и забыть о большой политике. Другой, и он звучал громче, шептал, что падре прав, что я не могу просто исчезнуть, оставив всё, как есть. Что и церковь, и ишканхи, и моя семья — все они нуждаются в том, чтобы я продолжал идти вперёд.

— Хорошо, — сказал я наконец, чувствуя, как слова даются мне с трудом. — Я вернусь через полгода, или год, и помогу вам, падре.

Падре Антонио облегчённо выдохнул, я заметил, как слегка расслабились его плечи, как на лице появилась тень улыбки, которую он тут же спрятал.