Как Великий Мастер Шотландского устава, который незадолго до описываемых событий, в декабре 1889 года, председательствовал на торжественном заседании Великого Символического Собора, объединившего все ложи страны под его единоличным контролем, Диас прекрасно понимал хрупкость этого единства.

Внутри самого масонства зрело недовольство его всевластием, а конкурирующие ложи имели свои амбиции и интересы. Не были ли эти люди, собравшиеся в ложе, политическими соперниками его собственных сторонников, ставшими жертвами внутриорганизационной борьбы? Возможно, они навлекли на себя гнев тех, кто решил покончить с ними раз и навсегда.

Более тревожной и вероятной казалась ему угроза из его собственного ближайшего окружения. Технократы-позитивисты, известные как «сьентификос» (Científicos) — эти «учёные» советники, возглавляемые кланом всесильного министра финансов Хосе Ивеса Лимантура. Формально они были его опорой, но их европейский лоск, презрение к простому народу и растущая жажда власти давно вызывали у Диаса подозрения. Лимантур и его люди просчитывали всё до мелочей и, если бы они решили, что старый генерал мешает их прогрессу или стал неудобен для их амбиций, избавиться от конкурента в собственной ложе стало бы для них задачей почти академической.

Другие группы вызывали у Диаса простое раздражение. Одной из главных головных болей для него оставались либералы. В 1889 году именно они стояли у истоков создания политических клубов, призывавших к переменам, и использовали прессу для критики его всевластия. К 1889 году его противостояние с этим лагерем длилось уже не одно десятилетие.

В последние годы в политических кругах набирал силу человек, которого Диас сначала считал верным псом, но который теперь внушал ему всё большее беспокойство — генерал Бернардо Рейес. Этот харизматичный губернатор Нуэво-Леона стал настоящим «хозяином» севера, создавшим собственную сеть шпионов и сторонников. Пока он клялся в верности, набирая политический вес, Диас не мог исключать, что Рейес, желая ускорить свой приход к власти, мог организовать взрыв, чтобы дискредитировать его. Ведь убитые в ложе оказались из другого лагеря.

Также Диас хорошо помнил свои слова: «Преследование Церкви означает войну». И хотя он заключил с ней хрупкое перемирие, наложившее отпечаток на всю политическую жизнь, он знал, что в ризницах не утихали заговоры. Епископы, формально подчинившиеся режиму, терпели его лишь до поры, а их влияние на умы в сельской глубинке оставалось огромным. Взрыв, устроенный в самом сердце враждебного им масонского оплота, был в их стиле: это удар из тени, без лишнего шума, но с большим смыслом. Если бы его удалось списать на радикалов, руки церкви остались чисты, а он лишился бы важных союзников.