Кан-Хой-Читам подошёл ко мне, взял за плечо и подвёл к жрецу.

— Ты, Барра-Юм, креол, но ты принял наше очищение и принёс дары. Ты обещал защищать нашу дочь? — спросил он громко, чтобы слышали все.

— Обещал, — ответил я.

— Ты обещал кормить её и не поднимать на неё руку?

— Обещал.

— Ты обещал, что твои дети станут говорить на нашем языке?

Я на секунду замер. Этого я не обещал, но, поймав взгляд Ишчель, стоявшей в толпе в белом платье с красной каймой, кивнул.

— Обещаю.

Старейшины одобрительно загудели. Иш-Мас поднял руки и начал петь, монотонно, заунывно, призывая богов земли и неба, дождя и кукурузы. Ему вторили женщины, и их голоса сливались в странный, гипнотический хор.

Потом из толпы вывели Ишчель. Она шла босиком, и при каждом её шаге кто-то из женщин бросал ей под ноги маисовые зёрна, чтобы жизнь оказалась сытной. Волосы её были распущены, в них вплетены белые цветы. Лицо раскрашено красной и жёлтой глиной — знак невинности.

Она встала напротив меня, и мы взялись за руки. Жрец обвязал наши запястья одной верёвкой, толстой, из волокон агавы, и начал водить нас вокруг костра. Сначала медленно, потом быстрее, под удары барабана. Три круга. Пять. Семь.

На седьмом круге он остановился и перерезал верёвку ножом из обсидиана. Половину бросил в огонь, половину отдал Ишчель.

— Теперь вы связаны не только здесь, — сказал он, указывая на землю, — но и здесь, — он коснулся моего и её лба. — Боги видели. Люди видели. Она твоя жена. Ты её муж.

Ишчель подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы, но не горя, а счастья. Я наклонился и поцеловал её, впервые по-настоящему, при всех, и никто не засмеялся, не отвернулся. Только барабаны забили сильнее, и женщины запели громче.

Потом был пир. Жареные игуаны и местный парнокопытный, лепёшки с бобами, какао с перцем и мёдом, какой-то хмельной напиток из перебродившей кукурузы, от которого у меня зашумело в голове (лучше бы текилу пил). Мои люди: Пабло, Педро, Кан Эк сидели рядом, тоже пьяные и смеющиеся. Даже Иш-Мас улыбался, пусть и криво, в ответ на протянутую ему флягу с ромом.

Когда стемнело, Ишчель взяла меня за руку и повела в мой дом. Мы шли медленно, и я чувствовал, как дрожит её ладонь в моей.

— Ты не пожалеешь? — спросил я.

— Я ждала тебя полтора года, Барра-Юм, — ответила она. — Я не пожалею.

В доме горела свеча. На циновке лежали свежие листья и цветы. Она сама развязала пояс на платье, и её одеяние упало к ногам. Я посмотрел на неё, уже не на подростка, а на девушку, и понял, что поступаю правильно.

За стенами пели барабаны, где-то в джунглях кричала ночная птица. А я обнимал Ишчель, и мне казалось, что весь этот долгий кровавый путь, от Мехико до сельвы, я проделал не зря.