— Хорошо, — сказал я. — Веди.

Она взяла меня за руку, и мы вышли из дома. Роса ещё не высохла, и босые ноги оставляли тёмные следы на утрамбованной земле. Селение спало, только кое-где дымились вчерашние костры да собаки повизгивали во сне.

Ишчель привела меня к краю селения, остановившись возле огромного плоского камня, поросшего мхом. Камень смотрел на восток, туда, где небо уже начинало розоветь.

— Садись, — сказала она, и мы сели рядом, плечом к плечу. Я обнял её за талию, и она прижалась ко мне, положив голову на плечо.

Мы молчали, глядя, как из тьмы рождается новый день. Первыми запели птицы: сначала одна, потом другая, потом сотни. Потом где-то далеко в джунглях заорал обезьяний ревун, и его поддержала вся стая. Ветер потянул с востока свежий, влажный поток, несущий запах цветов и гниющих листьев.

— Солнце идёт, — прошептала Ишчель.

Край огненного диска показался из-за зелёной стены, и мир мгновенно залился золотом. Я почувствовал тепло на лице, закрыл глаза и на секунду представил, что всё это не сон, не временное убежище, а настоящая жизнь. Та, в которой я не бегу, не стреляю, не оглядываюсь через плечо.

Ишчель повернулась ко мне, взяла моё лицо в ладони и поцеловала, долго, не торопясь, будто пробуя на вкус.

— Теперь мы настоящие муж и жена, — сказала она. — Боги видели.

— Боги видели, — повторил я и поцеловал её в ответ.

Вернувшись в дом, я полез в свой походный мешок, тот самый, с которым не расставался с самого Мехико. На самом дне, завёрнутое в кусок замши, лежало то, что я берёг для этого дня.

Ишчель сидела на циновке, поджав ноги, и наблюдала за мной с любопытством.

— Что ты ищешь?

— Нечто, что принадлежало моей матери, — ответил я, не оборачиваясь. — А до неё — её матери. И её матери до неё. Говорят, это кольцо носили ещё женщины в моём роду, когда испанцы только пришли на эту землю.

Я нашёл свёрток, развернул его и достал кольцо. Оно было тяжёлым, из старого золота, с тёмным налётом, его не чистили много лет. На гладкой внешней стороне не имелось никаких надписей, только с внутренней, почти стёртая временем, пробивалась гравировка, имя, которого я уже не мог разобрать, и год: 1583.

— Это тебе, — сказал я, протягивая кольцо Ишчель.

Она взяла его осторожно, двумя пальцами, и поднесла к лицу. Глаза её расширились.

— Золото? Настоящее золото?

— Да. Самое настоящее. Моя бабка говорила, что в нём заговор, кто наденет его от чистого сердца, тот будет счастлив в любви. Я не знаю, правда ли это, но…

— Но ты хочешь проверить, — закончила она за меня и улыбнулась. — Твоя бабка была мудрой женщиной, Барра-Юм. Даже если заговор не сработает, я всё равно буду носить его всегда.