Она надела кольцо на безымянный палец правой руки. Золото тускло блеснуло на её смуглой коже. Кольцо оказалось немного великовато, но Ишчель не обратила на это внимания, она смотрела на него, как на чудо.

— Спасибо, — прошептала она. — Никто никогда не дарил мне ничего подобного.

— Ты — моя жена, — сказал я просто. — Ты заслуживаешь большего.

Она снова поцеловала меня, на этот раз быстро, и выбежала из дома, чтобы показать кольцо подружкам. Я остался сидеть на циновке, слушая, как её звонкий смех разносится по всему селению, и впервые за много месяцев улыбнулся, не криво, не насмешливо, а по-настоящему, от души.

Медовый месяц пролетел незаметно, подарив мне много прекрасных эмоций и действительного наслаждения юной женой. Ишчель ничего пока не умела, но старалась изо всех сил, отчего её даже приходилось сдерживать. Цену её страсти я понял чуть позже, когда вернулся с очередной вылазки против индейцев-крусоб: она набросилась на меня с такой жадностью, будто мы не виделись годы, а не недели.

Ишчель хотела ребёнка от меня, и как можно быстрее, что же, её можно понять. В этом племени дети — это не только радость, но и сила, и продолжение рода, и залог того, что тебя не забудут, когда ты уйдёшь в землю.

Через три месяца я стал военным вождём, а через полгода совершил вылазку против контрабандистов, что решили напасть на наше селение. Не ушёл никто. Мы перебили их всех, до единого, а их товар — ружья и порох забрали себе. Крусоб стали бояться нас, а мы всё расширяли и расширяли зону влияния, заключая союзы с другими племенами, враждебными крусоб, и переманивая на свою сторону их селения.

Кан-Хой-Читам, старый вождь, глядя на мои успехи, только радовался и говорил, что боги не зря привели белого человека в их лес. Я так и не понял до конца, хвала это или насмешка, но я делал своё дело и защищал тех, кто стал мне семьёй. О своих дальнейших планах я не говорил, не желая пугать людей заранее.

А через год Ишчель родила мне дочь, которую мы назвали Мария.

Роды оказались тяжёлыми. Ишчель мучилась почти сутки, и я сидел у входа в дом, сжимая винчестер, готовый стрелять в любого, кто посмеет помешать старухам-повитухам. Когда, наконец, раздался тонкий, пронзительный крик, я едва не рухнул на землю от облегчения.

Старуха вышла с ребёнком на руках, красным, сморщенным, но живым, и протянула его мне. Я взял свою дочь впервые в жизни, и у меня задрожали руки, и хоть в прошлой жизни у меня были дети, но здесь всё оказалось по-другому. Ишчель, уставшая, бледная, но счастливая, приподнялась на циновке и улыбнулась.