Сама Соня медленно, но все-таки шла на поправку, мы с коллегами время от времени навещали ее. А уже я сам — один или вместе с Аглаей — заходил к Павлику Садыкову, чернобыльцу. Его по-прежнему вел профессор Королевич, состояние парня было так себе, но хотя бы стабильное, и был шанс, что он выкарабкается. И тут опять моя маленькая победа несла в себе будущее — на проблему ликвидаторов обратили более пристальное внимание. Советские медики и так занимались облученными, однако после огласки в нашей газете пошла цепная реакция. Не скрою, я был доволен тем, что лед тронулся, и отчасти это моя заслуга.

— Женя, смотри! — Бульбаш тряс передо мной номером «Московского вестника», где известный корреспондент Борис Лапин, звезда отечественной журналистики, выдал целый репортаж о столичных ликвидаторах.

И ведь что самое интересное, одним из его респондентов был приятель нашего Павлика, с которым я тоже общался, когда собирал свой материал. А Лапин, как порядочный коллега, даже на меня сослался, процитировав несколько моих вводных. Признание во всесоюзной прессе — это был настоящий успех. Мне сложно судить, но в будущем, кажется, была немного другая история. О проблемах чернобыльцев стали писать гораздо позже, точно не в год аварии.

Я искренне радовался, понимая, что теперь это уже совсем другой уровень. Если все так пойдет и дальше, если тренд подхватят другие газеты, особенно уровня «Правды», «Известий» и «Комсомолки», о проблеме заговорят еще громче и всерьез. Обследования станут массовыми, нужные медикам материалы накопятся раньше, и помочь людям смогут задолго до того, как станет уже слишком поздно.

Краюхин, Морозов и Нина, мои товарищи по несчастью на охоте, тоже шли на поправку. Анатолий Петрович так и вовсе уже с понедельника был в строю. А в четверг, накануне Седьмого Ноября, с длительного больничного вышел Арсений Степанович Бродов. И вовремя, надо отметить, потому что выходных у нас на этой неделе не предвиделось — годовщина Октябрьской, как-никак.

Ночевать я в тот день остался у Аглаи.

* * *

В детстве мы с Тайкой ходили с родителями на демонстрации. В Советском Союзе было две главных — первомайская и ноябрьская, в честь очередной годовщины Великого Октября. Помню, у меня поначалу возник вопрос, почему мы отмечаем ее в другом месяце, и папа мне быстро объяснил разницу между юлианским и григорианским календарями. Для меня в то время это стало величайшим открытием, и я даже ненадолго увлекся расчетами — когда какое событие произошло по новому и старому стилю. Тогда же я понял и загадочный прежде праздник: Старый Новый год.