Я ничего не сказал. Дымов глядел вбок — не на меня.

— Не соглашайтесь.

— Не согласился.

Он коротко выдохнул через нос. Пошарил в кармане и вынул портсигар снова — не закурил, просто подержал в руке.

— Хорошо. Дорохов, я Вам скажу одну вещь, и больше про неё говорить не буду. Если Вас в обком посадят — Вас оттуда уберут за восемнадцать месяцев. Не Стрельников. Под Стрельникова уберут. У него сейчас счёт к Вам — небольшой, личный. Если Вы перейдёте к нему в подчинение, счёт станет служебный. А служебный счёт он закрывает другими руками, и не торопясь.

— Я понял.

— Я Вам это говорю, потому что я в обкоме на втором этаже. Стрельников — на третьем. У меня свой узкий угол; у меня в этом углу работа, цифры, аналитика. И мне нужно, чтобы у этой аналитики были живые объекты.

— Вы у меня в области — самая нормальная сводка, — сказал я, повторив его собственную августовскую формулу.

Он коротко улыбнулся.

— Я Вас берегу, Павел Васильевич. Если будет что-то срочное — Вы знаете, как меня найти. Вне обкома.

— Знаю.

— Доброй дороги.

— Спасибо.

Я сел в машину. Лёша тронул, не сказав ни слова. Он, как всегда, по дороге с обкома ни о чём не спрашивал. У него была своя школа — его покойный отец возил Сухорукова, Лёша ездил с ним подростком, с тринадцати лет; держать рот закрытым в обкомовской «Волге» — это у него было не личное, это было фамильное.

Дорога шла полем; снег летел в фары косо. Я в этот декабрь слишком часто думал про места. Про пустой дом Маруси. Про кресло Кузьмича в правлении на разводе, в которое он теперь приходит только к концу. Про кабинет в обкоме, который мне сегодня предложили и не предложат больше. Места сами по себе ничего не значат. Значит только то, кто в них садится — и зачем.

В блокноте, дома, поздно вечером, я записал короткой строчкой простым карандашом:

«Стрельников: предложение в обком отклонено. Дымов: предупреждение принято. Счёт — личный, не служебный. До поры.»

Подчеркнул «до поры». Положил блокнот на полку, под ту, где стоял орден. Закрыл шкаф.

Тридцать первого декабря у нас собрались дома все, кто мог.

Мишка приехал утром из Курска — на электричке, с холщовой сумкой, в которой лежали две книжки, тетрадь, и зачем-то банка солёных огурцов из общежитского погреба, которую ему передала комендантша. Мишка стоял в прихожей в куртке на «рыбьем меху» и был как два года назад: длинный, ушастый, с хриплым после общежития голосом, и одновременно совсем другой, с этой своей новой привычкой думать руками — через схемы, провода и команды, через эти свои «компилятор, ассемблер, дебаг», которых я в декабре восьмидесятого ещё не знал в этой комнате на этом коврике у двери.