В одну из этих суббот, в самом конце июля, я зашёл домой пораньше, в шесть. Валентина была на кухне с Бэлой; на столе стояло три миски: одна с мукой, две с тестом разной выдержки. Бэла объясняла:
— Валюш, мука у вас крепче. В Москве я брала вторую, иначе тяжело. У вас высший — и всё равно тесто не падает. Поэтому воду я лью на десять граммов меньше, чем в Москве.
— На десять?
— На десять. И масло — чуть позже, не сразу. Когда тесто уже скажет, что оно тесто.
— Скажет?
— Скажет. — Бэла улыбнулась. — Тесто разговаривает. Тише, чем коровы у Антонины, но разговаривает.
Валентина обернулась ко мне через плечо. У неё в глазах была её редкая, очень короткая улыбка, которой она улыбалась только дома и только мне.
— Паш. Ты будешь?
— Я уже.
— Хлеб попробуй.
— А я как раз за этим.
Я сел у стола, и Бэла мне дала отщипнуть от первой буханки, тёплой, плотной, с тонкой солоноватой коркой. Я попробовал и сказал то, что сказал бы любой:
— Ну, Бэла Артёмовна.
— Ну, Павел Васильевич, — отозвалась она в тон, и Валентина рассмеялась.
Они ещё немного поговорили: про дрожжи, про то, что в августе Бэла попробует полбу, если её достанут, про то, что у Кати скоро день рождения и неплохо бы испечь не хлеб, а что-то послаще. Я слушал и думал, что это и есть та форма, в которой переезд из Москвы становится переездом совсем: когда вторая буханка в субботу делается сама собой, а первая идёт Антонине.
Валентина, провожая Бэлу, сняла с гвоздя у двери чистое полотенце и завернула в него вторую буханку, её. Бэла взяла, прижала к груди двумя руками, как ребёнка, поправила шаль и вышла.
Я смотрел в окно. Бэла шла через двор по тропинке к своему дому, протоптанной за два месяца, в тёмном свободном платье, с серой шалью на плечах, с тёплой буханкой у груди, аккуратно, маленькими шагами; вечернее июльское солнце ложилось на её плечи и на белый край полотенца; за ней в бледном небе стояла одна ранняя звезда, ещё не уверенная в себе. До уборки было две недели.
Глава 6 Уборка-84
Уборку мы начали третьего августа, в пятницу, и Крюков, как обычно, первое слово сказал на утреннем разводе сам — не дожидаясь моего. Он стоял у крыльца правления, в выцветшей светлой рубахе, с приколотым к нагрудному карману нашим списком полей по очерёдности, и уже надевал свои старые круглые очки, чтобы прочитать вслух.
— Поле семь — пшеница, озимая «Мироновская», по плану тридцать два, мы в неё верим на тридцать четыре. Поле двенадцать — следом, наша обычная «Безостая», план тридцать. Поле четырнадцать — Кузьмичу, последнее по графику, по сорту — «Аврора», в этом году ставлю тридцать пять минимум. Дальше — двадцать первое, ячмень, оно у нас отдельным циклом. Если не подведёт техника, всё закроем за восемнадцать дней. Если повезёт с погодой — в шестнадцать. Если подведёт и то и другое — в двадцать пять, и я не Крюков, а тётя Шура из райисполкома. Начинаем.