— Палваслич, по полю семь — четырнадцать целых две влажности. По двенадцатому — четырнадцать ровно. Сушим минимально, экономим солярку. По плану в норму.

— Принято.

— На ферму у Антонины вчера ушло два центнера фуражного из вторичной очистки. Списывать?

— Списывай. Я подпишу к вечеру.

Антонину я встретил у самого выхода с тока. Она пришла за тем же фуражом — проконтролировать, чтобы не подмешали зерноотходов с грязью; знала Митрича пятый год, доверяла ему по работе, не доверяла по характеру. Они тихо ругались на эстакаде; Митрич доказывал, что если уж списали как фураж, то значит фураж, а не отборное; Антонина возражала, что фураж бывает разный, и от качества сейчас зависит, насколько у неё корова в декабре сядет в удои. Я в эту перепалку не входил. Сел в УАЗик и поехал к Кузьмичу.

На восьмой день, в пятницу десятого августа, я выехал к Кузьмичу на поле двенадцать, где его бригада добивала «Безостую». Было около одиннадцати; солнце уже ставило высокую тень от комбайна на стерню, и в воздухе стояла та особая августовская пыль, в которой пахнет хлебом, маслом и горячим металлом. Кузьмич сидел в тени собственной «Нивы» — комбайн он не глушил, он просто отодвинулся на пять минут. У ног стояла фляжка. Кепка была сдвинута на бок, на угол гумна, что у него означало «всё идёт по плану, но я устал больше обычного».

— Палваслич, — окликнул он меня, увидев. — Прокатишься со мной по краю?

— Прокачусь.

Я залез в кабину к нему, и мы пошли по краю поля, медленно, на третьей. Кузьмич держал руль одной рукой, другой иногда поправлял рычаг жатки. Шум стоял такой, что говорить можно было только в самое ухо. Он не говорил. Я тоже. Минут десять мы молча ехали; он смотрел вперёд и одновременно — куда-то на свою кепку в зеркале заднего вида. Потом, не оборачиваясь, не снижая громкости моторного шума, в самое ухо мне сказал:

— Палваслич, я к зиме думаю, как Андрея на бригаду ставить.

Я не сразу ответил. Не потому, что не ждал — ждал, всё последнее лето. А потому, что Кузьмич сказал это первым. И сказал он это первым у себя в комбайне, на ходу, с шумом, который заглушал и мой ответ, и моё лицо.

— К зиме, — отозвался я не сразу.

— К зиме. Уборка эта — моя. Дальше — он.

— Согласен.

— Вот и хорошо.

Он чуть прибавил ход, я вылез на краю, у обочины, и проводил его взглядом до следующего загона. Жатка резала ровно, копилка ссыпала зерно в накопительный бункер плотным сухим ручьём. Кузьмич в кабине сидел прямо. Со стороны это всё выглядело как обычная уборка обычной бригады, хорошо отлаженной и не первый год работающей вместе. Со стороны.