— Это у нас не серая, — сказал я. И один-единственный раз за весь июль повторил формулу, которую дал Семёнычу в конце мая. — Это белая. Серая — это когда мрут. Белая — это когда живут.
— Я знаю, что ты так считаешь.
— Я не считаю. Я знаю.
Артур опустил глаза на свои руки. Ладони у него за этот год погрубели: он работал по двору без перчаток; Бэла перчатки выдавала, он игнорировал.
— Дорохов, — он говорил медленно. — Я тебе верю, что у нас белая. Я в это верю, потому что я Семёныча сегодня видел, и я Кольку видел, и я Кулагина видел.
— Хорошо.
— Я тебя про другое спрашиваю, — он не повысил голос; стал говорить ещё медленнее. — Когда страна это поймёт — что нам тогда?
Я не ответил.
Он не спрашивал второй раз. Сидел на ступеньке, глядел на крышу школы, на низкое солнце, на пустую улицу, по которой проехал велосипед. Он уже знал, что я не отвечу, и его вопрос был не запросом ответа, а способом записать сам вопрос: между нами двоими, на вечер семнадцатого июля восемьдесят пятого года, в открытом воздухе крыльца правления колхоза «Рассвет» Курской области.
Через минуту он встал. Папку забрал с собой. На прощание не сказал ничего, кивнул, пошёл по тропинке между правлением и школой в сторону дома Маруси. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся за углом.
Я зашёл обратно в правление. Свет включать не стал: на крыльце ещё было светло. Сел за стол, открыл блокнот. Записал в столбик: июнь, восемь записей плюс один отказ. Июль: Колька, Кулагин, Коротковы, Митрич впрок, ещё четверо по списку. Бэла на полке двух магазинов; со второго магазина Медведев попросил обсудить осенью.
Я не ответил Артуру. Я знал, что отвечу не ему, а стране, и не сейчас, а когда страна задаст свой вопрос. И я знал, что страна ещё не задаёт его, потому что страна сама пока не знает, какой у неё вопрос.
Глава 13 Уборка-85
Утро третьего августа в восемьдесят пятом легло на «Рассвет» с тем же низким серым облаком, что и год назад. Я смотрел из окна правления и видел: облако не переменное, оно из той породы, что сидит над полями подолгу. Крюков на крыльце стоял с видом человека, который не сел в это утро завтракать, потому что некогда. Митрич на току пробовал черпак на длинной ручке, тот же, что и в восемьдесят четвёртом; рукоять, правда, другая (старую отдал племяннику в Кузнецовку зимой, я случайно слышал на партсобрании в декабре). Антонина прошла мимо в сторону фермы, кивнула, не поворачивая головы. День длинный, всем не до шуток.
Кузьмич стоял у крыльца спиной к солнцу, кепка ровно — на полпальца от затылка. По его кепке это читалось так: «график держим, но смотрим в небо чаще обычного».