— Сергей Иванович.
— Слушаю.
— Колька как.
— Толковый. Только пока не торопить. Левой к завтрашнему привыкнет. Носит без устали.
Он подождал. Я тоже.
— Завтра, — сказал он.
— Замер.
Он наклонил голову, развернулся, вышел. Кисет он унёс с собой — не оставил, и обратно не вернул в карман сразу, а нёс в открытой ладони, через двор, до изолятора. Я это видел через окно.
Сергей Николаевич встал, тоже пошёл к двери — выйти покурить. У порога обернулся:
— Дорохов. Что у Вас за человек этот Семёныч.
— Ветеринар.
— Я понял, что ветеринар. У него лицо человека, который что-то понимает заранее. Если он скажет мне завтра «обходи третью секцию» — я обойду.
Он вышел. Я остался один.
Прибор стоял у карты, тёмно-зелёный, тяжёлый, с круглой шкалой. Стрелка лежала на нуле — у него внутри ещё ничего не было. Завтра в семь утра она пойдёт.
Я подвинул прибор так, чтобы шкала смотрела на меня.
Лампа в правлении держала ровно. За окном площадь оставалась пустой.
В Киеве в этот час площадь была не пустая.
Глава 20 Замер
Второго мая мы пошли на второй круг замеров.
В семь сорок я открыл правление. Михалёв уже стоял у двери, в драповом пальто, шапку держал в руке, портфель — под мышкой. Прибор он на угол стола поставил ещё с вечера, как и обещал, шкалой к окну. К окну — чтобы стрелку было видно от двери.
— Бурт, — сказал он. — По плану первым делом — бурт. Потом молоко.
— Тринадцатое. Лёха у крыльца.
Семёныч уже сидел на ступеньке в распахнутом ватнике, на коленях — холщовый мешочек с грузиками для отбора проб и две жестяные банки из-под чая, которые он отмыл накануне дочиста. Кисет — в правом кармане ватника; очертание я различил, не глядя. С первомая Семёныч кисет на стол не клал. Носил в кармане.
Дорога на тринадцатое поле — четыре с половиной километра, через два прохода в лесополосе. Лёха вёл «уазик» тише обычного, без своего «погнали», которое он перенял у Крюкова с восемьдесят пятого. Михалёв за моей спиной что-то записывал в тетрадку, ручку держал в кулаке, как карандаш в первом классе. Через спинку сиденья я видел, что страница расчерчена на четыре графы и графы пронумерованы: 1, 2, 3, 4. На цифры он смотрел, как на людей.
Поле тринадцатое — открытое, на холме над балкой. Бурт стоял с осени — пять метров высотой, накрытый брезентом, который к маю просел и протёрся в двух местах. Зерно — фуражное, остатки восемьдесят пятого, под весеннюю посевную не пошло, отгрузить тоже не успели. То есть стояло без всякого укрытия двое суток после двадцать шестого, до того, как я приказал бурт подтянуть и брезент поднять.