Михалёв обошёл бурт по часовой стрелке. Прибор включил у северо-восточного края — там, где брезент был самый протёртый. Стрелка пошла мягко, не дёргалась. Он смотрел не на стрелку, а на циферблат — туда, где предельная отметка.

— Сорок шесть, — сказал. — На поверхности. Семёныч, банку.

Семёныч подал банку. Михалёв снял верхние два сантиметра зерна — пригоршней, в банку, банку запер крышкой. Стрелка на банке — двадцать восемь. На бурте через десять сантиметров вглубь — пятнадцать. Через тридцать — тринадцать. Через метр — двенадцать.

— Норма у нас в апреле была четырнадцать, — сказал Михалёв. — На поверхности — пятиразовое. С глубины десять сантиметров — в норме. Если бы не вы накрыли в первые сутки — было бы по всему бурту пятиразовое. Сейчас — снять верхние десять, остальное в норме. Через перебивку — пойдёт как нормальный фураж.

— Сколько перебивать.

— Раз. Если осенью пойдёт в корм — там уже всё ляжет. Йод короткий, — добавил он. — Восемь дней — половина. Два месяца — почти ничего. Тут вам повезло именно сроком. Был бы длинный — бурт пришлось бы списывать.

Везением я это назвать не мог. Я знал период полураспада йода-131 с того года, когда я впервые узнал его — в моей прежней жизни, по другой работе. Но Михалёву я сказал:

— Везение.

Лёха молчал у машины, ковырял сапогом землю. Семёныч стоял с банкой в руках и смотрел на стрелку, как ветеринар на термометр коровы. По его лицу я видел, что цифры он понял.

Молоко взяли у фермы в десять, из утренней дойки — танк уже шёл на охладитель. Михалёв замерил трижды, в трёх ёмкостях. Одна цифра у него повторилась в двух пробах, третья — на единицу выше. Он записал в третью графу всё.

— В пределах, — сказал. — Для взрослых — без вопросов. Для детей — риск по щитовидке йодидом существенно сбит.

Антонина рядом стояла, в халате, платок ниже обычного. Когда Михалёв снимал прибор с танка, она положила ладонь на крышку танка плашмя — тем жестом, каким обычно проверяют тепло. Это было не про тепло.

К полудню Михалёв уехал в дом правления — обедать у Антонины и доспать. Я остался один в кабинете. Карта района по-прежнему лежала на столе, на ней теперь были и зимние карандашные точки, и майские кружки, которые Михалёв ставил химическим карандашом — те выходили синие. Через бурт тринадцатого поля я провёл указательным пальцем поперёк, не оставив следа.

Семёныч пришёл ко мне в четыре.

Изолятор был его территория, не моя, и обычно я заходил туда сам — это была одна из договорённостей, которые мы с ним не оговаривали. В этот раз он пришёл в правление. На пороге снял ватник, повесил на гвоздь, к гвоздю шапку, и только после этого подошёл к столу. Кисета в кармане у него теперь не было — я по очертанию увидел. Кисет, видимо, лежал у него в изоляторе, на полке, где йодид.