Восемьдесят четвёртый. Шестой. Закрыт.
Что дальше — я знал.
Скоро.
Глава 9 Десятое марта
Девятого февраля по радио передавали о годовщине смерти Андропова. Первую годовщину отметили одним предложением; было ясно, что её ждали обязательной, но стоило отметить как приличие. Я слушал в кабинете, в одиннадцатом часу, и ничего не пометил в блокноте. Год без него и так уже был год: деревенский, рабочий, со своей арифметикой. Поминать здесь, как я заметил ещё в марте восемьдесят четвёртого, значит не ставить дату на бумагу. Значит держать имя в комнате.
Фон зимы был ровный. Январь без морозов, февраль без оттепелей; погода как будто решила не вмешиваться, дать людям спокойно дойти до весны. К двадцатым числам Андрей закрыл параллельный ремонт. «Кировец» и два МТЗ стояли в боксе, как в учебнике: на колёсах, с перебранным двигателем, с прокачанной гидравликой. Кузьмич в эти дни был при ремонте каждый день, не как бригадир, а как мастер. Сидел на табурете у входа, в кепке (чуть сдвинутой влево, «всё по плану, но устал»), и говорил молодым «куда ключ, куда болт» так, что слова можно было записывать.
— Палваслич, — обронил он мне в один из вечеров, когда я зашёл со сводкой по запчастям. — К марту на отчёте.
— Отчёт Андрею, Михаил Степанович.
— Ему, — отозвался Кузьмич и улыбнулся углом рта. — Я рядом.
Андрей в эти недели не спал. Я знал это по пустой кружке у него на столе и по тому, как он перестал тереть глаза при докладах. Молодой бригадир за два месяца пережёг в себе весь лишний страх: похороны Маруси, партсобрание, формальную передачу, первую самостоятельную программу, собственное согласие. К концу февраля он стал говорить короче. Это, по моему опыту, и есть главный признак, что человек сел на место.
В четверг двадцать первого я зашёл в бокс к концу дня. Снег с крыши начал подтаивать, во дворе пахло соляркой и чем-то жилым: печкой из соседнего дома, теплом от паяльной лампы, табаком от Степаныча. Андрей стоял у «Кировца» с чертежом гидравлики, обводил карандашом узел рулевой колонки. Двое молодых, Витя Маркин из бригады и Петька Зуев, держались рядом, не перебивая.
«Здесь пять оборотов, — говорил Андрей негромко. — Ни четыре, ни шесть. Перетянешь — лопнет манжета на втором километре. Недотянешь — будет течь к четвёртой смене. В восемьдесят третьем уже учились, помнишь, Витя.» Витя что-то ответил в положенном месте, не разгибая спины над «Кировцем»; то самое короткое подтверждение, какое в деревне даётся не словом, а интонацией. Я постоял у двери и ушёл. Записывать было нечего: отчёт лежал у Андрея в папке, числа в нём были его и сходились в любой проверке.