Положил трубку и записал на полях блокнота: «28.02. Ставрополье знает, что зима кончается». Не знал, имел ли он в виду виноград или всю эту страну, но в этой формуле, впервые за зиму, оба смысла шли по одной строке.

Седьмого марта мы с Валентиной поздравляли женщин в школе и в правлении. Восьмого собрались дома: Зинаида Фёдоровна с букетом мимозы, Антонина с пирогом, Нина с тортом из «Кулинарии» на районной площади. Бэла принесла свой хлеб. Катя читала за столом четверостишие, которое сама вечером придумала, взрослое, без «маму», про мартовское утро и «снег, который перестал держать форму». Валентина встретилась со мной взглядом над её головой; коротким, узнающим. Детское в ней уходило быстрее, чем мне хотелось признавать.

Девятого марта, в субботу, день шёл медленно. Я с утра был в кабинете, к одиннадцати поехал на ферму с Антониной: сепаратор давал перебои, надо было решать, своими силами или вызывать с Курска. Решили вызывать. Ближе к четырём вернулся домой. Валентина проверяла тетради, тихо звенела чашка в кухне, на печке варилось что-то долгое.

— Паш, — обратилась она ко мне, не поворачивая головы. — Ты сегодня странный.

— Какой? — отозвался я от двери.

— Сосредоточенный. Как перед селекторным.

— Завтра будет важная новость, — ответил я ей в спину.

Она положила красную ручку на стол, выпрямилась. Взгляд не на меня, в окно.

— Ты опять… знаешь? — Голос ровный, без любопытства, скорее уставший.

Я не ответил словами. Подошёл к печке, перемешал в кастрюле деревянной лопаткой; пахло говядиной с морковью, домашне. Валентина выждала ровно столько, чтобы стало понятно: вопрос она задала, ответа не требует. Это её учительский приём, давать тишину собеседнику. Дома он работает в две стороны.

— Будешь ужинать сейчас или с Катей? — наконец произнесла она.

— С Катей, после восьми.

Она вернула ручку к тетрадям. Стало слышно тетрадные шорохи. В соседней комнате Катя что-то напевала вполголоса, не песню, какой-то ритм. Я стоял у печки ещё минуту, глядя на огонь сквозь конфорку. В декабре восемьдесят второго в эту минуту я считал бы пульс. Сейчас нет. Сейчас я думал о том, что мясо может не дотомиться.

Воскресенье. Десятое марта.

Утро пришло без снега, с лёгкой влагой в воздухе и низким, белым небом. В правлении в этот день никого, кроме дежурной (обычно тёти Клавы; в этот раз была Нина, потому что Клава приболела). Я зашёл по своей причине: сесть к телефону на случай Корытина (хотя ждал Корытина не в этот день, а позже) и потому, что дома было плотно. Валентина это понимала и не спрашивала.