Я закрыл блокнот, встал. Подошёл к окну. Площадь была пуста. У крыльца стоял УАЗик; Лёша сидел за рулём, протирая платком собственные ладони, привычно, между делом. На стене за моей спиной Черненко в рамке. Гвоздь тот же; следующее лицо встанет на этот гвоздь, не вынимая. Это, в сущности, и было главное наблюдение дня.
Снял трубку, набрал домашний и сказал Валентине, что скоро буду. Она ответила, что ужин на печке, и положила первой; у неё это получалось не от резкости, а от занятости. Я выключил лампу. В коридоре ноги нашли свой шаг сами; я закрыл кабинет на ключ и спустился вниз. Лёша поднял голову, я кивнул ему «домой» и закрыл за собой дверцу.
УАЗик тронулся. Фары нащупали в воздухе мелкую сыреть, ни дождь, ни снег. Март, который ещё не апрель.
Глава 10 Ускорение
Дом Маруси я нашёл уже не Марусиным. Это было видно с дороги: чужие следы у крыльца, чужой дым над голландкой, у забора — чужой ящик из-под яблок, обтянутый брезентом. Двадцать второго марта Артур и Бэла въехали тихо, без застолья, как и хотели. Я зашёл на третий день.
Бэла отворила сама, в платке, в фартуке поверх тёмного платья, и медленно сомкнула веки в знак того, что узнала и рада. В сенях пахло горячим тестом и побелкой; в горнице — известью, ещё не выветрившейся. Печь топилась, и в её ровном гудении было то самое узнавание дома, которое мы у Артура с Бэлой впервые за много месяцев услышали в одной комнате.
— Тяга родная, — сказал Артур из комнаты. — Бэла говорит, в первый же вечер пошла, без розжига. Лёха ходил с ней проверял, две заслонки переставил, и больше не лез. Сказал — у Маруси была печь без капризов, ему её и доводить нечего.
— Стало быть, дом признал.
— Дом признал, — повторил Артур. — Жаль, что Маруся не дожила, чтобы увидеть. Ей бы понравилось, что у неё в красном углу образ остался на месте. Бэла его не сняла.
Сказано было ровно. Не как реплика, не для переноса смысла — как констатация погоды. Я сел к столу. Бэла поставила передо мной чашку. Кофе у них в это утро был чёрный, с лимоном, по-армянски; сахар — отдельно, на блюдце, чтобы каждый брал свою долю.
— Когда едешь? — спросил Артур, садясь напротив.
— В понедельник. С вокзала в Москву, оттуда в среду на квартиру к Левину.
— Что там будут говорить?
— Не знаю. Думаю — про темпы. Про ускорение. Про то, чего у нас не хватало все семь лет, и как теперь это всё одним движением исправить.
— А ты что? — он подпёр щёку кулаком.
— А я скажу, что у меня не два месяца газетной риторики, а шесть лет работы, ошибок и поправок, и что разница в этих двух цифрах — больше, чем кажется человеку, у которого ни тех, ни других не было. Артур не улыбнулся, но в углу рта что-то двинулось.