Кузьмич вошёл в красный уголок с кепкой в руке, снял её ещё на крыльце. Сел на свободное место у двери. Артур пришёл следом: как был, в дублёнке, не снимая. У двери, не выходя в комнату, поймал мой взгляд через пять голов и одной бровью обозначил вопрос. Я бровью ответил. Этого хватило: он сел на скамью у стены и больше до конца передачи не двинулся. Деревня по своему привычному порядку собиралась к телевизору, как к печи в холод.

Когда передача кончилась и пошли дикторы, поясняющие и сглаживающие, я первый раз за день почувствовал в груди что-то вроде выдоха. Не радостное. Не тревожное. Тот выдох, который делают на платформе, когда состав, который ты ждёшь час, наконец появляется из-за поворота, независимо от того, нравится тебе этот состав или нет.

В шестнадцать с чем-то городской. Я отошёл от красного уголка в кабинет, плотно прикрыл дверь.

— Дорохов. — В трубке характерная Москва, с телефонной шероховатостью междугороднего звонка.

— Алексей Палыч.

Я узнал по полтону раньше слов. Корытин. Первый его звонок за тринадцать месяцев. Не четвёртый, не седьмой, первый.

— Здравствуйте, Алексей Павлович.

— Я возвращаюсь, — произнёс он без вступлений.

— Слышу, Алексей Павлович.

— Через две недели у Левина. Давид Самуилович зовёт. Будете?

— Буду, Алексей Павлович.

— Хорошо. — Он выдержал московскую паузу, короткую, рабочую. — И ещё, Павел Васильевич. Зимой я Вас не подвёл. Вы меня тоже.

— Я знаю, Алексей Павлович.

— До встречи, Павел Васильевич.

— До встречи, Алексей Павлович.

Положил. Записал на полях: «11.03 — Корытин. Возвращается». Под строкой нарисовал короткую галку, этот значок у меня в блокноте обозначал «канал восстановлен». Их за шесть лет накопилось на одной странице четыре. Последняя два года назад.

К семнадцати снова городской. Стрельников. Голос его сейчас был не тот, что в полдня; в нём было меньше обкомовской ровности и больше рабочей.

— Дорохов.

— Слушаю, Валерий Иваныч.

— Я Вас не задерживаю. Один вопрос. На завтрашний селекторный с Москвой по сельскому хозяйству, что Вы скажете?

— Что у нас всё по плану. Сводки в среду.

— Хорошо. — Он чуть помедлил. — Дорохов. Зимний разговор по обкому. Помните?

— Помню, Валерий Иваныч.

— Закройте его. Сейчас не время.

— Закрыли, Валерий Иваныч.

— Договорились, Дорохов.

Это и был ответ на его декабрьское «подумайте до Нового года». Без слов, без формул, без предложения снова. Перелом эпох сбросил эту строчку с рабочего стола страны вместе с прошлым календарём. Я чувствовал, как при «закрыли» у Стрельникова, на его конце трубки, в углу рта что-то на полтона дрогнуло, узнаваемо для меня, как почерк. Ему сейчас понадобится время, чтобы перепланировать ход. Его ход будет другим. Это я знал без блокнота.