— Не сплю, Павел Васильевич.
— Я тоже.
— Можно — сяду.
— Садитесь, Семёныч.
Сел напротив. Положил кисет на стол — кожа коснулась карты ровно над Курском, маленьким бурым кружком. Положил прямой нитью ко мне. Это значило «значит, да». Это был его жест, и я его знал.
— Я по двум коровам сегодня шёл вечером. В коровнике, у третьей секции, у Майки. У Майки двенадцатый отёл, она нервная, я давно к ней присматриваюсь. Сегодня встала к стене — мордой в стену. Так делают, когда чужого слышат за стеной. А за стеной ничего нет, Павел Васильевич. Я обошёл, проверил. Ничего.
— Знаю.
— Я не про корову.
— Знаю, Семёныч.
У него за окном где-то далеко вскрикнула одна сова: короткий, неприятный звук, как нож по стеклу.
— Что-то будет, Павел Васильевич. Я этого не вижу, я этим не пахну. Я этим чувствую — как перед грозой. Когда воздух плотный, и трава на лугу становится плоской, как мокрая газета.
— Семёныч.
— Слушаю.
— Вы правы.
Он не переспросил. Не спросил — что. Не спросил — когда. Сидел напротив, и кисет у него лежал на столе, и кисет молчал за него.
Я подумал: вот человек, у которого в кармане лежит вещь, которая полвека была табачной, а потом стала просто рукой. И вот он принёс эту руку ко мне, потому что больше нечего принести.
И у меня, по большому счёту, тоже.
Через минуту Семёныч поднялся. Кисет обратно под руку. У двери остановился.
— Если что — я ночую в изоляторе. На раскладушке.
— Хорошо.
— Майку буду слушать.
— Слушайте, Семёныч.
Он вышел. Дверь закрылась без стука.
Я остался один. На столе карта; на карте Курск, маленький кружок, на котором две минуты назад лежал кисет, теперь — пустое место. Взял карандаш, который весь день был положен острым концом к окну, и переложил его в другую сторону — острым к двери. И сидел так, не двигаясь, до полуночи.
В одиннадцать пятьдесят шесть на стене над столом тикнули ходики. На календаре под Горбачёвым — двадцать пятое апреля одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, пятница. Я в нижнем углу календарного листка поставил карандашом маленькую точку. Точка была почти не видна. Я этим карандашом за шесть лет таких точек поставил восемь. По одной за каждый год, который шёл медленнее, чем я. Эту поставил девятой.
Свет в лампе у меня держался ровно. За окнами правления не было ни ветра, ни шагов.
Глава 19 Двадцать шестое апреля
Часы в правлении показывали час двадцать две, потом час двадцать три. Я сидел у окна с двадцати двух часов прошлого вечера. Лампа на столе горела ровно, рамка с Горбачёвым на гвозде была наклонена влево на тот же знакомый угол. Я этот угол за год так и не выпрямил.