Двадцать пятого, в пятницу, я просидел в правлении с пяти вечера до полуночи.

Артур приходил в восемь утра, как договорились. Принёс свою папку — синюю, толстую, в коленкоре чуть темнее моего. В папке расчёты «Рассвет-Плюс» за первый квартал, отчёт по магазину № 2, прикидки по третьему. Положил её передо мной и сел напротив.

— Дорохов, — произнёс он негромко, — я тебе цифры оставлю здесь. Чтобы не лежали у меня. Ты разберёшься, когда сможешь.

— А ты?

— Я на той неделе побуду здесь же. В правлении, у Зинаиды. Если надо — позвонишь.

Это был его способ. Не спрашивать. Не уходить. Сидеть в радиусе телефона.

После Артура зашёл Кузьмич. С обходом полей — у нас в пятницу всегда был совместный обход, по графику. По пятому полю — озимые тронулись неделей раньше срока, нужно было решать с подкормкой. Я слушал Кузьмича вполуха. Кузьмич это видел; ни разу не одёрнул. Под конец только сказал:

— Палваслич. Ты на меня не оглядывайся. Я с полем сам справлюсь. Ты гляди в небо. Тебе сейчас в небо нужно.

— А тебе?

— А я в небо нагляделся за пятьдесят восемь лет. Мне сейчас под ноги.

Ушёл, не оборачиваясь.

К пяти зашла Зинаида Фёдоровна — с тремя экземплярами очередного письма Дымову; копию положила на мой стол, оригиналы — в свой портфель. Чай не предлагала — увидела по лбу.

К семи в правлении стало пусто.

К йодиду я в этот день не ходил. С понедельника я не открывал верхнюю полку изолятора Семёныча: два замка, ключ у меня в верхнем ящике стола. Моё правило по любой готовой закладке за последние шесть лет: после того, как всё расставлено, не трогать. Семёныч и так знал, как лежит препарат на верхней полке. Зинаида Фёдоровна знала, что её журналы разнесены и сходятся в графе «весенняя профилактика по щитовидной железе». Корытин в Москве знал, что у меня к нему по этой линии больше ничего не будет. Артур знал, что я знаю.

Я сидел при настольной лампе. На столе — карта района, та, что обычно висела на стене; я снял её с гвоздя и расстелил. На карте я видел не «Рассвет» — видел ветер. Видел, как пойдёт из-под Киева на северо-восток, под углом, через Брянщину, краем на нас. Я знал розу ветров на двадцать шестое и двадцать седьмое — её весной восемьдесят шестого я выучил наизусть, ещё в той, другой своей жизни. И знал, что нам повезёт. По меркам тех, кто будет потом считать. По другим меркам — не повезёт никому.

В одиннадцать пришёл Семёныч.

Я не звал — пришёл сам. С запада, через ферму, в распахнутом ватнике. Под левую руку засунут был старый отцовский кисет — тёмная кожа, потёртая на углах; кисет в карман не лез, и Семёныч носил его так, как иные носят паспорт.