Карту района я снял со стены ещё двадцать пятого, расстелил на столе и положил так, чтобы север смотрел в окно. Карандаш лежал на западном краю карты, острым концом к двери. После Семёныча я его не перекладывал. На карте за зиму скопилось кружков — точки, которые мы с Зинаидой Фёдоровной за шесть лет проверяли, закрывали, открывали заново. На западе кружков было больше, чем в любой другой стороне. За западной кромкой шла Сумская область, дальше — Киевская, а ещё дальше, на юго-западе, в двух областях от меня, стоял реактор, про который я знал шесть лет, не от сегодняшней ночи и не от вчерашнего вечера.

На карте я видел не «Рассвет» — видел ветер. Не тот, что сейчас тянул дым от школьной трубы на юго-запад, а тот большой, верхний, который за сутки поведёт облако через чужие области, краем — на нас. Местная роза была северо-восточная, я смотрел её третий день. Верхняя — другая, и она была не моя. Это была вся надежда. Не на то, что не случится. На то, что верхняя сторона не передумает.

Часы стукнули один-двадцать-три. Я перевёл взгляд на минутную стрелку. Сорок секунд тоже прошли. И ещё сорок.

Снаружи было тихо. Темнота за стеклом — обычная. Лай у Самохиных на дальнем конце был ровный, без сбоя. Где-то на дальнем западе ничего не вспыхнуло — потому что я и не должен был ничего видеть. Видеть будут другие, в нескольких сотнях километров; мы здесь — только дышать.

Я сел в кресло. Карандаш не взял. Блокнот закрыл.

В половине третьего пришёл Семёныч.

— Майка, — сказал он от двери.

— Что Майка.

— Успокоилась. С полуночи и до часа стояла мордой в стену, как я говорил. После часа — повернулась, легла. Сейчас спит.

Он постоял у косяка. Снял шапку, повертел в руках, надел обратно.

— Павел Васильевич.

— Сергей Иванович.

— Я к утру буду у себя. Если что — Колька в изоляторе. Под раскладушкой — запасная сумка с пакетами на завтра.

— Хорошо.

Он закрыл за собой дверь негромко. Я остался один. Лампа держала ровно. За окном — ни ветра, ни шагов.

* * *

Двадцать шестого апреля у нас было обычное субботнее утро. Я обошёл ферму с Антониной к семи, проверил, как идёт первая дойка после ремонта молокопровода. Антонина смотрела на меня не дольше, чем обычно. Она не спрашивала, почему я ночевал в правлении.

Я ничего не сказал. Только в конце обхода, на повороте у силосной ямы, она остановилась.

— Павел Васильевич.

— Антонина.

— Двенадцать голов вчера остались на ночь. На дальнем выгоне. Сегодня заберу до обеда.

— Не до обеда. До десяти.

Она посмотрела на меня и кивнула.

В девять я заехал к Семёнычу. Колька сидел на скамье у стола, в левой руке у него была картофелина и нож, правая в марлевой повязке лежала на колене. Он чистил медленно. Поднял глаза, увидел меня, остановил руку.