Кепка в руке. Снег на седой голове.
Никто этого не видел, кроме меня. Я стоял у калитки и смотрел, как у Зои горит одно окно.
Глава 16 Йодид
Декабрь подошёл к концу непривычно мягко. Снег взялся ровно, лёг на крыши и на огороды без обычной декабрьской показухи, без сугробов в полрост; такой снег я в шестом своём здешнем декабре видел один раз. По селу люди ходили медленнее обычного. У Зои с понедельника третьей недели горел свет в обеих комнатах, и это меняло общий ритм деревни на полтона. Колька был дома. Правая рука в гипсе, рукав ватника распорот по шву от плеча, чтобы не давить на повязку. Лёха Фролов раз в три дня заходил подколоть дров; не отказывал и не предлагал, делал, как у себя. Кузьмич утром по дороге к ферме сворачивал к Зоиному двору, потом на лавке у крыльца правления сидел на четверть часа дольше обычного, и это тоже было видом ритма, который я в третьем своём здешнем году не понимал, а в шестом уже считал ровно.
Я закрыл год по молоку: сто пятнадцать процентов плана, отчёт лежал у Зинаиды Фёдоровны на верхней полке, прошитый суровой ниткой. Закрыл год по зерну: тридцать четыре центнера среднее по сети, рекорд за пять лет. Закрыл год по магазину номер два: выручка вышла, как мы и считали с Артуром, минус восемнадцать процентов по водке, плюс двадцать два по творогу и варенцу; в годовом ноль с небольшим плюсом. Дымов в обкоме принял отчёт ровно, без вопросов. По области шёл слух, что в начале января у Стрельникова на коллегии будут разбирать одно вологодское хозяйство и одну якутскую птицефабрику, и нас в этом списке не было. Зимняя пауза.
Только у меня паузы не было.
В рабочем блокноте, в самом конце, под жёлтой закладкой, я держал пять строчек, без подписей. Кто прочтёт со стороны, не поймёт. На страничке, отчёркнутой карандашом, стояло: 26.04 день; 26 вечер Семёныч; 27 первая волна; 28.04 ТАСС; до 1.05 повтор и сеть. Это было всё, что я мог себе позволить написать. Я держал блокнот на верхней полке книжного шкафа у себя в кабинете, за томом «Экономика социалистического сельского хозяйства» в зелёном коленкоре, который никто, кроме меня, не открывал шестой год.
Утром в среду я набрал Москву. Пятый гудок, шестой — Корытин снял трубку привычным сдвоенным «да-да», который у него означал «занят, говори быстро».
— Алексей Павлович, Дорохов.
— Павел Васильевич, — он сразу сменил темп, — слушаю.
— У меня к Вам один вопрос. Не быстрый.
— Я весь Ваш. — Он подождал, потом, поняв, что разговор не обкомовский, добавил: — Секунду.
В трубке коротко стукнуло — он, видимо, прикрыл дверь.