Колька же был не по моему счёту. Колька был сам по себе. Зуева я поднял за Кольку без бартера, на старом запасе того же бартера, который шёл по Андрею. Это, кажется, и было то, что Зуев не назвал цены сейчас.

— Бартер. Я плачу за бартер.

— Палваслич, — отозвался Колька. — Это не бартер.

Я не ответил. У меня в голове, как у человека, который привык считать чужими формулами, мелькнула привычная: «закрыли сделку». И тут же другое слово, без формулы: вернули. Вернули — это глагол, у которого нет ни цены, ни срока, ни счёта.

Зоя подняла голову от одеяла. Лицо у неё было мокрое и спокойное. Она наклонилась и поцеловала сына в висок, туда, где у него к виску прилип бинт. Потом выпрямилась.

— Коля. Ты дома.

— Дома, мам.

* * *

Из госпиталя я вышел один.

Зою с Кузьмичом я оставил в палате; Михайлов разрешил до конца часа, а потом режим, и они должны были выйти сами. Лёху я отправил по адресу: в военторг рядом с госпиталем, за бельём, кружкой и тапочками, по списку, который Зоя написала за десять дней до выезда на обороте листа из тетрадки.

Я прошёл сквер у госпиталя и поднялся на холм, с которого виден весь Курск. Не свой холм, не за деревней; чужой, городской, у недостроенной школы. Но холм везде холм; на холме думается одинаково.

Облака шли низко и быстро.

Я считал, по привычке. Тысячу восемьсот сорок советских в Афгане до конца восемьдесят пятого; в восемьдесят шестом будет столько же; в восемьдесят седьмом меньше, но не сильно. В восемьдесят девятом выйдут. Я знаю это с точностью до месяца, и эта точность товар, который никому здесь нельзя продать.

И ещё я знал, без точности, но знал, что через четыре зимы у этой деревни в одной семье будет не одна такая история, а пять. И что про Серёгу из Перми и Тахира из Чимкента в каком-то году напишут в одной строке статистики, а в другом году эту строку уберут из учебника, потому что учебник будет другой. И страна другая.

Один человек — это не малая выборка.

Колька большая.

И Зоя большая.

И это знание, ради которого мне понадобились семь председательских лет, одна телеграмма и один холм над чужим городом.

* * *

Ноябрь у нас был длинный. Снег лёг и сошёл, потом снова лёг и снова сошёл; земля стояла мокрая, чёрная. Я работал по графику, в каком работают все, у кого в доме не своё горе. Зоя вышла на дойку с понедельника после поездки в Курск. Антонина с разнарядкой её больше не закрывала; сказала, что Зоя сама закроет, это её работа.

В среду на второй неделе ноября Антонина зашла в правление сама. Это было первый раз за год, что она пришла без вызова. Поставила на угол стола двухлитровую банку с тёмным мёдом, накрытую вощёной бумагой и обвязанную бечёвкой.