Человека в этой фразе не было, а такие фразы иногда человека и спасают.

На десятый он позвонил снова.

— Курск. Принят в окружной. Можешь ехать.

— Александр Иванович.

— Дорохов, — отозвался он, — мать вези. Сам в палату не лезь первым. Пусть мать первая. Это правило, не моё, не армейское, а общее.

— Понял.

Я положил трубку и какое-то время смотрел на телефон, как смотрят на инструмент, который только что сделал то, чего не должен был уметь. Потом встал и пошёл к Кузьмичу.

* * *

В Курск выехали на УАЗике. Лёха за рулём. Я рядом. Сзади Зоя и Кузьмич.

Зоя держала на коленях газету за прошлый понедельник; держала её не потому, что хотела читать, а потому, что руки нужно было занять. Кузьмич сидел справа от неё, кепку держал на колене.

Дорога Льговская была уже не сентябрьская, а та переходная, когда акация по обочинам потеряла лист и стала видна как чёрный шов по краю поля. Сейм под мостом стоял свинцовый.

У моста через Сейм Лёха съехал на обочину и заглушил мотор. Сказал, что нужно перекурить пять минут и проверить заднее колесо. Неправда: заднее колесо было в порядке, и Лёха не курит больше двух лет. Старая водительская вежливость дать пассажирам выйти и постоять на земле, когда впереди то, чего они боятся.

Зоя вышла к перилам. Газету свою она оставила на сиденье. Реку она не смотрела; смотрела на ту сторону, где над Курском уже виднелись трубы, две тонкие, дальние, серые. Кузьмич достал из-за пазухи свёрток в холщовой тряпице.

— Зоя Петровна. От Антонины. С капустой. Скажешь — Антонина передавала.

Зоя взяла. Не развернула. Прижала к груди обеими руками, как телеграмму, только наоборот.

— Поехали, — отозвалась она.

Поехали.

— Палваслич, — отозвался Кузьмич где-то на середине пути. — Я в первый раз в окружной еду. Я в этот город заезжал в шестьдесят втором, на сессию областную, на партхозактив. Тогда другая улица была главной.

— Главная та же. Сменилось вокруг.

— Это и говорю.

Зоя ничего не произносила. Зоя моргала редко.

Госпиталь стоял в стороне от центра, за оврагом, в кирпичном корпусе с белым цоколем. Хирург Зуева, низкий, плотный, с короткими седыми бровями, встретил нас у проходной.

— Дорохов. Я Михайлов. Александр Иванович звонил. Идите за мной, без шума, мать впереди.

Зоя пошла первая. Я за ней. Кузьмич за мной. Лёха остался у машины.

Палата была на третьем этаже, в конце коридора. Дверь серая, с эмалированным номером «семь». Михайлов открыл её сам, без стука, тихо.

Колька лежал у окна.

Это был не тот Колька, который уезжал. Тот был на полголовы выше плеча матери, с прямой шеей и привычкой смотреть людям в переносицу. Этот был обведён по контуру, как обведённая мелом фигура: гипс, бинт, простыня. Лицо бледное, того цвета, какого не было ни у Кольки, ни у Зои, ни у кого в роду Марковых; этот цвет приносят с собой. Глаза открытые. Узнал.