Я вышел в сени. В сенях пахло мокрой шерстью, прошлогодним луком, печным дымом. На стене висела жестяная керосиновая лампа, которую сюда повесили лет тридцать назад и с тех пор не снимали.

И тогда я услышал.

Зоя ничего не говорила вслух. Шёпот шёл из горницы, из угла, где икона. Я не разбирал слов; разбирал только ритм — короткий, без интонации, как будто читали по букварю. Не за себя. Не себе. «Не себе прошу». «Единственный». «Верни». Между словами — выдох. Между выдохом — ещё слово. Так, наверное, шептали в этой избе и до Зои, и при матери Зои, и при бабке Зои, и при женщине, которую звали как-нибудь Аграфеной и которая ждала своего из шестнадцатого. Шёпот был старше всех, кто стоял сейчас в доме. Я не имел права его слышать; я слышал не его, а собственное молчание у стенки сеней.

Вернулся в горницу с лицом человека, который ничего не слышал.

— Поедем, — отозвалась Зоя. Это были первые её слова. — Я к нему поеду. Я мать.

— В Кабул не пустят, — сказал я. — Никого не пускают. Но через десять дней он будет в Союзе. А через две недели — в Курске. Это я беру на себя.

— Как, Павел Васильевич?

Я не ответил. Я обернулся к Кузьмичу.

— Сидите тут оба. Я в правление. Через час вернусь.

Кузьмич надел кепку, снял, снова надел. Сел рядом с Зоей на лавку. Платок свой вчетверо сложенный достал, развернул, сложил снова, положил обратно в карман. Руки у него были заняты.

* * *

В правлении я закрыл дверь и снял трубку.

Зуева я не видел больше года. По старой бартерной линии его номер был у меня в записной — без подписи, по двум первым цифрам, остальное от руки.

— Александр Иванович.

— Дорохов, — сразу отозвался он. — Я ждал звонка.

— Откуда?

— У нас сводки идут раньше телеграмм. С твоей деревни — фамилия одна. Марков.

— Жив?

— Жив. Плечо. Сквозное. Кость задета — будут собирать, не отнимать. Это уже не сомневаемся.

Я выдохнул в трубку и тут же затолкал этот выдох обратно. Так делает человек, который не имеет права на собственное облегчение раньше матери.

— Александр Иванович. Курск.

— Понял, — отозвался Зуев. — Кабул пять-семь дней; Ташкент три дня; дальше — мне.

— Не часть.

— Не часть. Курск, окружной. У них там хирург — мой однокурсник. Через десять дней звонок от меня. Через две недели он у тебя в городе.

— Александр Иванович. Чего просят?

— Дорохов, — сказал Зуев, и я услышал, как у него на той стороне коротко скрипнул стул. — Не сейчас. Когда мать обнимет, тогда поговорим, что я с тебя возьму. Сейчас иди к ней.

— Иду.

* * *

Десять дней.

Десять дней — это в моей прежней жизни был квартал, отчётный цикл, две планёрки и одна командировка. В этой жизни десять дней были десятью утрами, в которые я обходил Зоин двор от обратного, со стороны фермы, не от правления, чтобы со стороны правления к ней приходил Кузьмич. Мы об этом не договаривались. Мы так разошлись сами.