— Сказал.

— Хорошо.

Катя пришла через двадцать минут. Сняла пальто, повесила, прошла на кухню. Положила на стол свёрток — открытки от тёти Лены, целая пачка, перетянутая аптечной резинкой.

— Я разобрала, — отчиталась она матери. — По годам и по местам. А Маркиной Лене я отдала только два повтора.

— Грамотно, — похвалила Валентина. — Ужинай.

Катя села. Положила себе картошки, посыпала зеленью с подоконника. Минуту ела молча. Потом подняла глаза.

— Мама. Папа. Спасибо.

— Это редакция «Зари», — сухо отметила Валентина. — Не мы.

— И вы тоже.

Она опустила глаза в тарелку. Ужинали мы дальше тихо. Я рассказал про Сомову, про лекцию, про Андрея у доски, про сорокалетних бригадиров, которые ему кивнули. Валентина слушала с тем учительским вниманием, с которым на педсовете слушают коллегу. Катя слушала по-другому — у неё на лице было выражение человека, который мысленно записывает фразы.

— Сомова у нас была когда, — спросила Валентина. — В восемьдесят первом?

— Летом восемьдесят первого. На семинаре по экономике. Тогда она поверила в наш учебник. С тех пор — наш человек.

Она глянула на меня поверх очков. Этот взгляд у неё был один и тот же с декабря восемьдесят третьего: «Ты опять — знаешь?» — без слов, без нажима, с готовностью не услышать ответа. Я тоже глянул поверх своей пустой тарелки. Мы дошли до десерта без разговора.

После чая она сложила газету «Заря» вдвое — по подсолнухам — и положила в ящик секретера. Туда, где у неё лежали школьные грамоты Мишки и Катина первая дневниковая тетрадь.

— Паш.

— Да.

— На филологический — это не я решила. Это она.

— Я понял, Валь.

— И — она пойдёт.

— Хорошо.

Я вышел во двор покурить. Курить я бросил в восемьдесят первом, но вечером на крыльце иногда стоял, как будто курил. У соседей горел свет на кухне, за забором лаяла собака, у Фроловых в окне тенью прошла Маша — с Леной на руках. Я постоял минут десять и зашёл.

Спать в эту ночь я лёг рано. Перед сном всё смешалось: Андрей у доски, Катина газетная строка, Машино второе, Зоино «не было», лёгкая шея Кузьмича. Сентябрь умел складывать радость и тревогу в один день.

Я уснул на тревоге.

Утром был четверг. Я вышел из дома в семь с минутами — собирался к Зое до фермы, как обещал Антонине и Кузьмичу. У ворот меня ждала почтальонша Вера Михайловна — в сером дождевике, с сумкой на боку, с газетами под мышкой. У неё с восемьдесят первого сложилась привычка: телеграммы в почтовый ящик не класть, отдавать в руки. Сегодня она протянула мне жёлтый листок раньше, чем я успел сказать «доброе утро».

— Павел Васильевич. — Она проговорила это так, как проговаривают те, кому в эту минуту страшно. — Я к Зое не пойду одна.