— Дымов задержал. Серьёзное? — она перевернула страницу, дочитывая абзац, и подняла на меня глаза.
— Среднее. Терпимое, — отозвался я, наливая себе чая из второго термоса Бэлы. Она кивнула, не подняв взгляда. У нас за двенадцать лет выработался простой код: «среднее, терпимое» — значит, я понимаю, что делать; «среднее, не понимаю» — значит, надо сесть и обсудить; «несерьёзное» — значит, спать. Она читала Леонида Леонова, толстый том в библиотечной обёртке. Я сел напротив.
Зазвонил телефон. Я снял трубку — у нас стоял в коридоре, шнур позволял дотянуть до кухни. «Дорохов слушает», — отозвался я, отойдя на длину провода к косяку.
— Павел Васильевич, — донеслось из трубки. Голос Дымова был тише, чем в кабинете. — Я тут подумал, после Вас. Можно я ещё одно скажу?
— Слушаю, Алексей Петрович.
Он помолчал секунду — той секундой, в которую человек кладёт перед собой решение и решает, говорить или нет.
— Апрель, — сказал он. — Дорохов, апрель — это будет интересно.
В трубке стало тихо. Я представил себе Дымова — у себя дома, в маленькой однокомнатной на улице Челюскинцев, где он жил один с тех пор, как развёлся. Он имел в виду — Семихина. Очередной шаг, очередной нажим. Он не имел в виду — то, что у меня лежало на верхней полке изолятора.
Я смотрел в окно. За стеклом шёл редкий медленный снег. На полке шкафа в кабинете правления, в зелёном коленкоре, ждали под жёлтой закладкой пять строчек, написанных карандашом. До двадцать шестого апреля оставалось ровно семь недель.
— Понял, Алексей Петрович.
— Спокойной ночи, Павел Васильевич.
Я положил трубку. Валентина оторвалась от книги и долго смотрела на меня поверх очков. Потом снова опустила глаза в страницу. Этот её взгляд — это была вторая половина её короткого кода. «Я вижу. Я не спрашиваю. Я рядом.»
— Спать, Валь, — отозвался я. — Завтра — рано.
— Иду, — она закрыла книгу, аккуратно сложила платок на спинку стула и пошла впереди меня по коридору.
В коридоре, проходя мимо отдушины, я почувствовал — изнутри, не снаружи — что мы с Дымовым в этом телефонном разговоре имели в виду два разных апреля. И что мой апрель — длиннее.
Глава 18 Тень
Валентина пришла в правление в среду, после третьего урока — это значило, что она не вытерпела до вечера.
Походку её я знал — короткие, точные шаги учительницы, привыкшей мерить коридор. По стуку каблуков уже понимал: разговор не из тех, что заворачивают в общие слова.
Сняла платок. Посмотрела на меня поверх очков — тем самым взглядом, которым проверяла, пишет ли первоклассник «м» от верхней линейки. Села напротив.