На втором часу он добрался до Тимофеева из Льговского.

— Илья Сергеевич. У меня к Вам вопрос. Ваш отчёт по январю — на двадцать одну страницу. На двадцать одну, Илья Сергеевич. Это что у Вас, диссертация?

— Алексей Иванович, у меня там приложения по фермам.

— Приложения — это не отчёт, Илья Сергеевич. Это приложения. Отчёт — три страницы. Все остальное — в приложениях, отдельно прошито. Чтоб я не путал главное со второстепенным.

Тимофеев молчал. Семихин широко улыбнулся и громко рассмеялся — никто за столом не подхватил. Тимофеев медленно положил папку на колени. Я отметил себе про себя: новый человек в системе — это новая точка отказа в цепи. Семихин ставил себя именно туда — точкой, через которую обязаны идти все, и которую нельзя обойти. Стрельников такой точкой никогда не был; Стрельников был стеной, в которой можно открыть дверь, если знаешь, какую. Семихин был дверью, которая открывалась только на его повороте ключа.

На третьем часу он добрался до сводки по сети.

— Дорохов, — отозвался он, не глядя в бумаги. — У меня к Вам вопрос.

Председатели приумолкли. Семихин знал, что приумолкнут, и этого добивался.

— Слушаю, Алексей Иванович.

— Вот у Вас в сводке за январь — пять колхозов. У Стрельникова в декабрьском отчёте — четыре. Это что, между декабрём и январём у Вас успело добавиться?

— В среду подписан Ивлев. «Передовой Октябрь». Документы — у Зинаиды Фёдоровны, копия — у Алексея Петровича Дымова.

— А Валерий Иванович знает?

— Валерий Иванович в Москве, Алексей Иванович. Я планировал доложить ему по возвращении.

Семихин снова улыбнулся — широко, открыто. И рассмеялся. Громко, с задержкой, как смеются над собственной шуткой ещё до того, как её сказали.

— Дорохов, — отозвался он. — У Вас слишком много друзей в обкоме без моего ведома.

В зале стало тихо. Я почувствовал, как один из председателей справа от меня очень аккуратно положил ручку на стол.

— Алексей Иванович, я просто работаю.

— Знаю, — Семихин сказал это серьёзно, без смеха. — Знаю, что просто работаете. Но имейте в виду, Павел Васильевич. У Вас будет начальник кроме Валерия Ивановича. Рано или поздно.

Я медленно поднял глаза от своей бумаги.

— Понял, Алексей Иванович.

Он кивнул, перешёл к следующему пункту. Корчагин слева вдохнул и осторожно перевёл взгляд на меня. Председатели всех двенадцати кресел сделали одну и ту же мысль одновременно: «у первого — заместитель с зубами». Через час планёрка закончилась.

В коридоре Дымов перехватил меня у окна.

— Павел Васильевич. Зайдёте?

Кабинет у Дымова был на том же третьем этаже, через две двери от приёмной. Маленький, аскетичный — стол, два стула, шкаф с папками, портрет Горбачёва на стене, рамка ровная, без наклона. У Дымова рама всегда была ровная; этим он от меня отличался. На столе стояли два стакана в подстаканниках, чайник на электроплитке грел воду.