Долма стояла в центре стола в большой керамической миске, парила. За окном начался редкий снег — последний февральский, медленный, без ветра. Бэла смотрела на свою миску с выражением, которого я у неё за все полтора года совместного житья ни разу не видел: тихое, спокойное узнавание места, где её еда — на месте.

В четверг я выехал в Курск раньше обычного. Лёша вёл УАЗик аккуратно — после оттепели на федеральной дороге кое-где осталась наледь. В обкоме на третьем этаже у меня было привычное место в коридоре — у окна, между дверью приёмной и стендом «Передовики». Сегодня у стенда стояло двое — председатель из Дмитриевского, имя которого я в этот раз не вспомнил, и Корчагин из «Красной Зари», тот самый, что в восемьдесят втором подписался под коллективным письмом против моего магазина в районе Медведева. Он мне коротко обозначил поклон — углом подбородка — и отвернулся. Аппарат помнит долго.

В приёмной секретарь — новая, не Раиса Тимофеевна, которая ушла на пенсию в декабре, — сверила фамилию по списку и пропустила в малый зал. Малый зал был тот же, что и при Стрельникове: длинный стол, тёмная фанера под полировку, графин с двумя стаканами в центре. За столом сидели человек двенадцать председателей и трое из аппарата. Во главе стола сидел тот, кого я ещё не видел.

Среднего роста, плотный. Светлые волосы, лысеющие, зачёсаны набок. Лицо широкое, румянец крупными пятнами по обеим щекам, как у человека, который много ходит зимой и не носит шарфа. Костюм хороший — серый в тонкую полоску, — но пиджак тесноват в плечах. На правой руке тяжёлые часы; я отметил их, потому что в обкоме часы носили слева, и носили скромные.

— Товарищи, — отозвался он и обвёл стол взглядом. — Алексей Иванович Семихин. С декабря исполняю обязанности заведующего отделом сельского хозяйства. Сегодня — по поручению Валерия Ивановича — провожу плановый сбор. Приступаем.

Голос у него был тёплый, артикуляция чёткая. Аппаратный голос — но без стрельниковской сухой точки в конце реплики. Семихин любил задерживать гласную перед фамилией собеседника на полтона.

Планёрка шла как обычно: ход уборки кормов, ремонт техники, подготовка к посевной. Семихин спрашивал, помечал, отзывался коротким «так». Дважды улыбался — широко, с открытым ртом, без причины, понятной по контексту; раз громко рассмеялся над сказанным Корчагиным, в чём ничего смешного не было. Председатели — кто переглянулся, кто продолжил говорить. У человека, новый в аппарате, всегда есть пара жестов, которыми он метит территорию. Семихин метил смехом.